– Вы беспокоитесь совершенно не о том, – заметил Йэри.

Они с Томасом сидели за столом, и Томасу пришлось ответить «угу», потому что вообще-то он ел суп. Обычно Томас заходил минут на десять – нанести визит вежливости, высказать пару псевдоумных замечаний, дать Йэри на себя посмотреть и заодно самому выдохнуть. Так спокойно, как в книжной лавке Йэри, ему не было даже в собственной постели. Тут пахло старым деревом, бумагой, травами, которые Йэри заваривал вместо чая.

Томас любил проскользнуть в комнату для своих – дальнюю, позади прилавка, куда простые покупатели не забредали. Он приходил с черного хода, открывал дверь своим ключом, скидывал плащ, приглаживал мокрую челку, выдыхал. На миг казалось, что он спасся. Иногда Йэри его встречал, иногда занимался с покупателями или восседал на прилавке, обложившись каталогами и пытаясь понять, что не так. Циферки в каталогах и в графе учета – единственное, что Йэри давалось с трудом. Он воевал с ними, как эпохой раньше – по крайней мере, в детстве Томас был уверен – воевал с правителями вражеских земель. Волосы выбивались из хвоста, лезли Йэри в глаза, он их сдувал и лихо вычеркивал очередную циферку или название. Йэри легко было представить с саблей, шпагой, в мундире, на коне и на привале. Писал Йэри по старинке: то перьевой ручкой, а то и вообще пером.

– Вы так врываетесь, что я чуть не поставил кляксу, – сказал Йэри, не поднимая глаз. Закончил абзац, не торопясь, завинтил крышечку на чернильнице и только тут соизволил посмотреть на Томаса.

Сегодня Томас вошел с парадного хода, потому что хотел не тишины, а разговора и еще потому, что слишком нервничал.

– Кидайте плащ куда-нибудь и садитесь, – пригласил Йэри и встал. Смотрел внимательно, как и всегда в такие встречи, подмечал, сколько Томас ел, и сколько спал, и не сутулится ли, и как держит голову. Так художники вглядываются в свои картины после долгого расставания – пытливо, вдумчиво. Всматривался, всматривался – и вдруг подался вперед и обнял. Томас дернулся было, но Йэри уже отстранился, фыркнул, будто ничего и не было. Покачал головой.

– Вы не могли бы, – попросил Томас, с трудом подбирая слова, – вы не могли бы закрыть магазин минут на двадцать?

– Могу и на сорок. – Йэри кивнул и действительно двинулся к выходу – перевешивать вывеску стороной «Закрыто».

Томас выдохнул. Вообще-то мастер должен, кажется, справляться сам.

– Ну вот еще, – ответил Йэри от двери, не оборачиваясь. – Сейчас я сделаю нам чаю. Вы обсохнете. Потом выпьете чай, хотя вам и не хочется, а перед этим все же снимете с себя мокрый плащ. Потом изложите толком все ваши горести. А потом мы подумаем, как быть.

– Я не смогу провести у вас так уж много времени.

– Снаружи люди потеряют мастера на двадцать минут, как вы просили. Вы сюда идете дольше.

Вот тут и пролегала та граница, которой Томас не переступал. Это были отцовские дела, это были дела Йэри, но никак не его. И если Йэри решил подарить ему немного времени, то оставалось только поблагодарить и молча выпить поставленный под нос чай в белой кружке тонкого фарфора. Чай, к слову, оказался густым от сладости.

– Зачем вы положили сахар?

– Вам полезно.

Больше всего Томас боялся, что сейчас Йэри снова расплывется в этой улыбке – специальной улыбке старшего родственника, под которой тебе навечно семь. Но Йэри, слава всем богам, решил взять другой тон:

– Ну? Вас обидели в Приюте?

– Не совсем.

– Вы даже не пытаетесь его понять, – сказал Йэри задумчиво, – вы ведь даже не даете ему шанса. Рыси не даете.

– Я дал ему шанс.

– Он вам тоже дал.

– И вы хотите сказать, я им не воспользовался?

Йэри пожал плечами – думайте, мол, сами – и тут-то и изрек свое загадочное:

– Вы беспокоитесь не о том. Общались ли вы с девочкой?

– Которая называет себя Щепкой?

– Ну естественно.

Вот это-то его и волновало. Все что-то знали, только он, Томас, ходил вслепую, и сейчас Йэри был доволен его ходом, а он понятия не имел, что именно сделал.

– Странная девочка, – ответил. – Не поймешь, то ли тянется к тебе, то ли отталкивает.

– Одновременно, друг мой, все одновременно, – произнес Йэри нараспев и соскочил со стула. Ему сегодня не сиделось на месте: он то принимался ходить кругами, то вдруг забирался на прилавок-стойку и болтал ногами, то останавливался напротив Томаса и наблюдал, по-птичьи склонив голову набок.

– Вас что-то радует? – осведомился Томас. – Нет? Волнует?

– Меня волнует все, что происходит, – ответил Йэри. – Знакомство ваше с милой девушкой – особенно. Вы же ведь им пообещали покровительство, причем всем сразу.

– Кому всем?

– Приютским детям, на банкете. Когда призвали их заходить в гости. Они ведь были официальной делегацией, а значит, представляли Приют, и пригласить их было с вашей стороны как-то…

– А что включает мое покровительство?

– Да всё.

Томас представил это «всё». То есть получается, Щепка с ее визитом могла быть только первой ласточкой? Ну замечательно. А скоро они начнут приходить по двое, по трое, потом решат остаться на ночь, а потом ты сам не поймешь, как вокруг тебя в твоем же доме с комфортом разместится пол-Приюта, разве что Рысь, наверное, не явится.

– Они пока не поняли масштабов вашей щедрости, – продолжал Йэри, – да вы и сами их еще не осознали. Киньте в суп базилика и послушайте. Мне следовало рассказать об этом раньше, но я ведь вечно забываю, что вы не… Пригласить в дом – для мастера то же, что предложить защиту, девочка с острым деревянным именем все верно поняла. Поэтому мастера и не приглашают к себе кого попало, кроме горожан.

– Но ведь Приют считают частью города.

– Да вы сами знаете, что частью города они никогда не были. Могли бы стать, если бы ваш отец… – Йэри досадливо махнул рукой.

– Мой отец – что?

– Ваш отец много чего не предусмотрел, – протянул Йэри не то печально, не то сердито, – собственной смерти в частности.

– Это я знаю.

– А что выходит крайний срок – это вы тоже знаете?

И снова показалось – да, конечно, еще чуть-чуть – даже словами расскажу, всегда ведь знал, это ведь самое простое, это же… И снова ускользнуло, как всегда. Только что было рядом – и исчезло.

– Ладно, – поскучнел Йэри, – про сроки пока не будем. Так что вы хотели?

Хотелось выпалить, конечно, по-мальчишески, выговориться кому-то в полную силу: «Господи, как мне это надоело, с этим Приютом, городом, детьми, серьезно, сколько можно, я не умею, я не умел никогда, откуда мне знать как…» Рядом с Йэри нет-нет да и тянуло почувствовать себя шестнадцатилетним или даже еще младше. Рядом с Йэри вдруг становилось ясно, как все это время было тяжело.

– Вы понимаете, – сказал Томас старательно ровным голосом, – кроме того, что я рассорился с Приютом, во мне крепнет и крепнет подозрение, что я знал маму девочки. Мать Щепки. И эта женщина в свое время спасла мне если не жизнь, то рассудок и достоинство, только ребенка у нее не было.

Йэри не удивился – он, наверное, никогда не удивлялся. Чуть насторожился, на миг появилась и пропала морщинка меж бровей:

– Знали… в каком смысле?

– Нет, нет, не в этом. Она была моим преподавателем, и мы, и я…

Как объяснить, что именно «они»? Лана была старше его в два раза, носила туфли на платформе и платья-мешки и не умела улыбаться не устало. В Кесмалле, городе, который все называли Центральным, они встретились случайно – Томас тогда только уехал от отца и поступил в местный университет. Не то чтобы он распространялся, кто он и откуда, но ректор, как выяснилось, знал отца в лицо, а ректора знали главные люди города. С изумлением Томас обнаружил, что с детства ненавистная фамилия автоматически открывает перед ним многие двери, о существовании которых он и не подозревал. Его приглашали на вечеринки, на концерты, в галереи и театры. Его ждали. В тот первый август он стал «хитом сезона»: обычно дети мастера не покидали своих городов надолго, а если покидали, то с полного или, на худой конец, со сдержанного одобрения родителей. Томас меж тем ушел из дома бесповоротно – по крайней мере, так он думал тогда.

Ему платили повышенную стипендию как «представителю структурообразующей семьи». Он пытался отказываться, ходил к ректору, подписал даже нужные бумаги – они терялись, находились, шли по кругу, и тогда Томас начал раздавать деньги товарищам. Если его стипендию разделить на троих – счастливцев каждый раз определял жребий, – им хватало на выпивку, на ананасы, на все те деликатесы с огромных витрин, на которые студентам смотреть не положено. А потом слухи о дележке дошли до ректора.

– Мюнтие, ты чего творишь? – спрашивал он. – Ты что, картошкой захотел питаться, Мюнтие?

– Не вижу ничего дурного в этой пище.

– Так ты что, от семьи, значит, отрекаешься?

– У меня не было семьи, только отец.

– Не понимаешь ты, брат, от чего отказываешься, – покачал головой ректор и лишил Томаса повышенной стипендии «в связи с горячим нежеланием последнего».

Вот в те-то дни, наполненные профессорскими речами, старыми винами, случайными знакомствами, в те дни, когда Томас мечтал правдами и неправдами хоть в съемной комнате на окраине, но остаться в Центральном навсегда, тогда-то Лана с ним и познакомилась. Пришла на одно из тех мероприятий, на которых Томас старался как можно больше есть и как можно меньше говорить.

Он сидел у открытой форточки, в эту же форточку курил изрядно помятый муж какой-то звезды эстрады, и Томас кивал его излияниям, не вслушиваясь. («А я что, крайний, что ли? Что я-то все время должен?») Играла музыка, но ее слышно почти не было – столько людей пыталось что-то рассказать одновременно. Розы на шляпах, пиджаки, платья в обтяжку. В одном из писем, на которые Томас не отвечал, отец вдруг выразил внезапную надежду, что из Центрального Томас привезет себе жену, и вот как раз тогда, рассеянно рассматривая все это море бархатных подолов, он и подумал – а может, и правда?

Не то чтобы он собирался возвращаться. Не то чтобы отцовские надежды что-то значили для него. Но все-таки что-то такое витало в воздухе – ароматы духов, дым сигарет, ветер из форточки, на кого-то уже пролили виски, кто-то уже пытался выяснить, с ним ли остальные, и все, конечно, соглашались, что да, с ним, в доле, чтобы завтра не вспомнить ни словечка, – что-то готовилось, и для него, мальчишки, воплотилось в Лане.

– Это вы мастер, любящий картошку?

Она подошла незаметно – в черном платье, в темной, какой-то траурной помаде. В уголках губ и глаз у нее уже появились первые морщины, и она не маскировала их, как было принято. Вопрос она задала словно бы из вежливости. Ей вслед оглядывались. Тогда она еще работала в журнале, но вскоре ушла – в том числе из-за него.

– Я, понимаете ли… я совсем не мастер, – засуетился Томас, вскакивая с места. – Я даже вряд ли когда-то им буду, я не по этой части, я скорее…

– Ясно, – сказала Лана и уселась, вытянув ноги в матовых колготках. Взгляд у нее был все еще остановившийся, какой бывает после очень длинных дней. – А я вот тоже картошку люблю. И пюре, и просто.

– А мясо?

– А мясо, – Лана усмехнулась, – вышло из моды.

Ухмылялась она, конечно, криво, будто шутила одной ей понятную шутку. Шутка, как выяснил Томас потом, заключалась в бессилии, усталости, безденежье.

Центральный – город, где нет мастеров вообще, и в этом городе все очень-очень заняты. Жилье здесь дорогое, жить – еще дороже. Если ты принадлежишь к правильной семье, все упрощается. Лана, хоть и была из правильной семьи, работала на износ.

– Вы тоже отделились от своих? – спросила она в их первую встречу и равнодушно вытащила мужскую сигарету из первой попавшейся позабытой кем-то пачки. – А вы почему?

На них оглядывались все чаще и чаще.

– Вы лакомый кусок, – сказала Лана и посмотрела на всех поочередно, пока они не опустили взгляд и не сделали вид, что идут по своим делам. – Меня не тронут сразу, будут торговаться. И пока они будут торговаться, я вам расскажу, во что вы влипли. Я, может быть, скоро начну занятия вести у вас, ну в этом вашем…

Йэри все смотрел на него с тем напряженным вниманием, с каким смотрят только на очень дорогих людей. И очень юных. И вот тогда-то Томас и спросил снова о том, что его одновременно и смущало, и расстраивало, и бесило, и почему-то радовало:

– Как Щепка может быть дочерью Ланы, если у Ланы не было ребенка? Насколько я успел понять, дети в Приюте очень плохо помнят прошлое?

– Часто вовсе не помнят, – кивнул Йэри.

Замечательно. То есть мы имеем дом, полный не просто несчастных детей, но детей безо всяких ориентиров. И все это время Рысь – что делал Рысь? Почему он молчал? О чем он думал?

– Рысь, к твоему сведению, об этом думает как дышит, – заверил Йэри, и что-то проскользнуло в его голосе. Томас не сразу понял что. Что-то отцовское, такая тень упрека. И самое мерзкое было даже не в этом, а в том, как Томас моментально вскинулся, еще не знал, что скажет, но уже отказывался:

– Я не…

Прошло два года с тех пор, как ушел отец, и пятнадцать – с тех пор, как Томас покинул дом.

Рядом с Йэри чувства оттаивали и сменяли одно другое с досадной подростковой быстротой. От Йэри Томас шел отдохнувший, пристыженный и злой. И дождь, казалось, не смог промочить его сразу, а только под самый конец пути.