Снился отец. Во сне они тихо шли по дороге к дому, а дом виднелся впереди, между деревьев, и все никак не приближался. По обеим сторонам высились сосны, и цвет иголок навевал мысли о море. Отец был в прежней куртке и выглядел таким же плотным, как при жизни. Почему-то Томас поддерживал его под правую руку, а под левую – Рысь. Во сне казалось, что так и должно быть. На Рысь Томас старался не смотреть. Он вдыхал влажный воздух, хвойный запах, какого в Асне не бывало, пытался разглядеть, что там, вдали, но здесь не было никакой дали. Аллея, сосны, дом, до которого нельзя дойти, отец.

Отец взглянул на него, хмыкнул и сказал:

– Пиджак одерни свой.

– И тебе привет.

В голове, словно стружки на ветру, взметнулись десятки вопросов, и Томас отмахнулся ото всех разом – отец не ответит.

– Ты собираешься вспомнить или нет?

– Что вспомнить, папа?

Отец кивнул на Рысь, и тот скривился:

– Ненавижу. Запер в Приюте и решил, что так и надо.

– Ну, ненавидеть – ненавидишь, а сейчас пришел.

– Как будто мог не прийти.

– Забыть же меня смог. Один меня забыл, другой и того хлеще…

Что, хотел Томас спросить, что «и того хлеще», но голова закружилась, сосны слились в зеленое марево, и все, что он мог чувствовать, был запах рыбы от отцовской куртки. А потом он проснулся, разумеется.

Вчера довел приютских чуть ли не до дома. Только уже на повороте к холму, где город заканчивался, Роуз сказала:

– Всё, дальше мы сами.

И коснулась губами его щеки.

Почему-то тогда казалось, что так и надо – идти с ней позади остальных, держаться за руки и отвечать на странные вопросы еще более странными ответами, будто у них могли быть общие шутки, общее прошлое, вообще пространство смыслов. Будто он знал о ней хоть что-то, кроме имени.

– Вы без кольца, – заметил Томас, имея в виду обручальное, и Роуз отмахнулась.

– Это условность. – Подумала и зачем-то объяснила: – У Рыси нет фамильных украшений, которые он мог бы мне подарить, и мы решили обойтись без этого.

По давнему негласному обычаю обручальные кольца носить не принято. Жених преподносит избраннице либо свое собственное кольцо, и она носит его на большом пальце, либо фамильное – девическое матери или бабушки, смотря кто из них согласится им пожертвовать.

Они шли по окраине, где под ногами то пружинила сетка из упавших обломанных веток, то вдруг разверзались лужи, и тогда Томас указывал Роуз, куда ступить. Фоном подумал: надо наконец попросить город сделать здесь ровный путь. Роуз иногда опиралась на его руку. Приютские шли поодаль и, казалось, тоже воспринимали все как должное. Что это было вчера? Как это понимать? Ближе к концу специально нанятые люди принялись посыпать танцующих блестками, и Роуз хохотала в его руках, и такой он ее и запомнил – под дождем из блестящих серебряных кружочков, будто невесту.

А теперь во всем городе шел дождь. Вода, холодная, северная, суровая, плескалась по булыжным мостовым, брызгала на пороги, пропитывала кожу сапог и замшу туфель. Где-то там, в пелене дождя, стоял Приют. Интересно, проснулась уже Роуз? Что они делают по утрам – строятся в ряд?..

Томас в пятый раз пытался отвлечься, когда кто-то постучал во входную дверь. Пришлось широко улыбнуться, стереть улыбку, скривиться, улыбнуться, вновь скривиться. Ну, раз-два-три, поехали, господин мастер.

– Открыто! – крикнул. – Я иду, войдите!

А на пороге корчилась от плача женщина в незастегнутом пальто. Тряслась тучным телом, всхлипывала, цепляясь за косяк, и как вообще дошла, не упав, – неясно. Кольца впивались в пальцы. Платье было тесным.

– Ох, – сказал Томас, – здравствуйте, Инесса.

Женщина медленно опустилась на колени и посмотрела мутными глазами – явно не понимала, что он говорит. Томас вздохнул, сел перед ней на корточки:

– Ш-ш-ш, тише. Тише, тише, все в порядке. Давайте пойдем в дом.

Она смотрела снизу вверх. Из рыхлого, немолодого уже тела будто выглядывала маленькая девочка. Только и было живого на помертвевшем лице, что эти глаза – они искали, всё метались в поисках спасения и вот уставились на Томаса и замерли. Он протянул Инессе руку, и она медленно вложила в его ладонь свою. Ну вот и славно.

Пахло сырой землей, дождем; за спиной Инессы мир размывался в ледяную муть. Ливень, видимо, начался совсем недавно, потому что Инесса была без зонта и не успела промокнуть, разве что волосы спереди прилипли к лицу.

– Пойдем, – повторил Томас, – ну, пойдемте в дом. У вас колени вон испачкались, зря вы на землю…

Он поднялся, и она тоже поднялась – завороженно, не сводя глаз с его лица.

– Ну же, – сказал Томас, – пойдемте, чаю выпьем.

Она оперлась на его руку так, что он чуть не упал. Иногда в таких случаях он представлял, что ведет собственную мать – но та, наверное, не спотыкалась бы. А впрочем, кто знает?

Пока отряхивал ей колени, уговаривал переобуться, пока снимал мокрое пальто и набрасывал ей на плечи шаль, утро перешло в ранний день, его день. На кухне усадил Инессу на стул, без спешки, размеренно вытащил из буфета большую чашку, банку с чаем, банку с кофе, выстроил все это у плиты и тогда только повернулся:

– Что вы будете?

Она перестала плакать и покачала головой, губы дрожали. Понятно, значит, чай, крепкий и с сахаром. Он не спеша сыпал заварку в ситечко, ждал, пока Инесса хоть чуть-чуть отогреется, и удивлялся. И эта женщина в обычной жизни так его бесила?.. Носила платья с рюшечками. Поджимала губы. Все время была чем-то недовольна, а уж Томасом – постоянно, постоянно. С тех пор, как он вступился за Приют, или не тем тоном поздоровался, или еще что-то. Возможно, просто потому, что Томас был моложе ее.

– Молодой человек, – говорила она ледяным голосом, – вы меня будете учить?..

Это из-за нее и ей подобных почти любые заседания в мэрии делались для Томаса невыносимыми. Это она ждала любой его промашки, а не найдя, к чему придраться, просто фыркала. Уж ей-то эти сны вообще не должны сниться, ну откуда?..

Чай он специально наливал не доверху, потому что трясущиеся женщины склонны расплескивать то, что им даешь. Думал, не капнуть ли в чашку еще какой настойки, но пока решил обойтись. Говори, смотри на нее, слушай в сто первый раз одну и ту же, по сути, историю. У кого есть семья – плачут в семье, у кого нет – добираются до мастера, и хорошо, что не сидят с этим одни. Мастером-то, по сути, быть удобно – сиди себе кивай, пережидай, оказывай благотворное воздействие. Томас подвинул к Инессе чашку, уселся напротив. Спросил:

– Инесса, вы мне что-нибудь расскажете?

Как же не идут ее темные глаза к крашеным светлым волосам. И корни отросли…

Она все-таки сделала глоток, другой, закашлялась.

– Тш-ш, – повторил Томас в который раз уже за эти два года, – честное слово, все в порядке. Я вам обещаю.

Она переспросила тонким голосом:

– Инесса?..

– Инесса – это вы, – объяснил Томас.

Она откликнулась обалдело, гулко, тупо:

– А. Это я.

– Да-да, конечно, вы. Для чего вы пришли в такую рань? Кто-то обидел вас? Что-то напугало?

Спрашивал ласково, как у ребенка – чужого, незнакомого ребенка, который чуть что – ударится в слезы, и доказывай потом родителям, что ты не нарочно. Только так это и работает по осени. Сперва ходили только матери с детьми, потом подростки, а теперь и взрослые…

«Черные сны снятся людям, и те просыпаются среди ночи и не могут уснуть. Черные сны снятся домам, и стены стонут тихо, как будто от старости. Черные сны грезятся городам, и мастера говорят: что же ты, ты есть. Черные сны снятся дорогам средь лесов, и морским берегам, и горным вершинам – всем и всему, что может видеть сны». Так написано было в его любимой книге, так чувствовал он сам, и иногда казалось, что он вот-вот поймет, почему так выходит, что означает темнота, что все-таки случилось с ними со всеми, – но просыпался и забывал. Вот и сейчас он вынырнул из собственных мыслей и сказал Инессе:

– Мне можно рассказать. Я не обижу.

Господи, ну дурак, какой дурак. Как плоско, пусто все это выходит. И зазвучало в голове отцовским отзвуком: мастер вообще-то должен всем сочувствовать, помнишь? Не только тем, кто вежлив и красив. Желчным, издерганным, высокомерным – тоже. Усталым женщинам с морщинками вокруг глаз, это тебя она всегда будто небрежно по щеке похлопает, а дома, может, тихая, печальная… Ты же ее не знаешь толком, если вправду. Да и кого ты знаешь в этом городе?..

Томас мотнул головой: «До свидания, папа, только тебя мне тут и не хватало». Вспомнил, как сравнивал Инессу то с хомячком, то с недовольным мопсом, мысленно сравнивал, конечно, а и все же – и его затошнило. Он никогда не станет им нормальным мастером.

Зато Инесса вдруг кашлянула и заговорила:

– Мастер, а… – и осеклась, и протянула руку. Томас накрыл ее ладонь своей, дружески сжал. Ну то есть надеялся, что дружески, а не судорожно. Отец ругался: «Выхолощенный ты, бездушный парень, ты почему им не сочувствуешь как следует?»

«Как следует», Томас, видно, не знал. Умел показать вежливый интерес, хмыкнуть в нужном месте, посмотреть так, чтобы поделиться было проще. Еще умел быть чем-то вроде зеркала – в меру услужливого, в меру молчаливого, про которое после толком и не вспомнят – было оно или я сам с собой беседовал? А отец превращался в слух, в такой колодец, в какой Томас и заглянуть бы не отважился.

Инесса меж тем более-менее оживилась, отняла у него ладони, почему-то проверила, на месте ли сумка, и попросила:

– Мастер, вы мне одно скажите: я-то есть?

– Вы, безусловно, есть. И город есть.

– А что же мне за чернота тогда приснилась? Как будто всё – она. А? Что скажете?..

Это еще был дружеский тон, бодрый, какого Томасу обычно не доставалось. С приятельницами, с соратницами в городском комитете почтенных дам – вот там Инесса так и изъяснялась.

– Я вам скажу, что эти сны по осени многих преследуют и ничего не значат.

– Сколько живу – и первый раз такое, мастер.

– Скорее всего, он же и последний.

Томас лукавил. Вполне могло случиться, что этот кошмар осенний привяжется теперь к ней хоть на месяц, но вот когда привяжется – тогда посмотрим. В худшем случае придется к ней заглядывать и минут десять в день склеивать все собой.

Меж тем Инесса потихоньку принялась оглядывать кухню. Ну конечно. Вот она бросила взгляд на плиту, на раковину, на вазочку с мармеладом и на шторы. Вот потянулась к сумке, вытащила зеркальце и деловито пригладила волосы, вот приоткрыла рот и взялась заштриховывать губы тягучей темно-розовой помадой. Томас кашлянул, но Инесса красила губы самозабвенно: сложила сердечком и поворачивала к зеркалу то одну щеку, то другую. Томас кашлянул снова. Инесса защелкнула колпачок помады и хмыкнула.

– Вот, значит, как, – сказала уже желчно. – И что я у вас делаю?.. Это же ваша кухня, как я понимаю?

– Всё верно понимаете, – ответил Томас. – Но вы ведь сами…

– Так вы мне ответите?..

– Наверное, – сказал Томас, – а про что?..

Так ведь бывает, редко, но бывает. Человек оправляется, приходит в себя и вот уже слышать не хочет, думать не думает ни о каких осенних снах. Чтобы он да рыдал, цепляясь за косяк, – нет, невозможно! Его не взять какой-то там нездешней чернотой, он выше этого.

Инесса оглядела Томаса с головы до ног, будто прицеливаясь, и спросила небрежным тоном:

– С банкета с кем в обнимку возвращались?

Томас почувствовал, как стынет лицо, будто от мороза:

– Частная жизнь мастера, как и частные визиты, горожан не касаются.

– Частная жизнь, – повторила Инесса и покачала головой. Обосновалась на его кухне, цокала языком и никуда, конечно, уходить не собиралась. – Значит, у мастера у нас частная жизнь. Вот как вы это называете. Ой, здорово-то как…

«Если ты сейчас не сбежишь, сорвешься. Действуй!»

– Прошу простить, – сказал Томас, вставая, – меня, возможно, ждут другие посетители.

– Да ну кто вас там ждет в такое время?

Самое обидное, что Инесса, скорее всего, права – утро, и ливень, и страшные сны не снятся сразу многим в первые дни осени. И все равно надо подняться, пойти посмотреть, вдруг что-то, кто-нибудь, любой предлог…

Он выглянул в прихожую и на миг не поверил своим глазам: на скамейке как ни в чем не бывало сидела Щепка и мяла в руках подушку. Волосы у нее были мокрые, и куртка вся блестела от воды. Ковер вокруг нее тоже потемнел, набух от влаги. Вдруг показалось, что он это уже видел, но где, когда, почему?.. Так же пахло дождем, и так же капала вода с девочки в черном.

Как говорить, когда не знаешь, что сказать? Томас протянул руку, хотел прикоснуться, удостовериться, что ему не мерещится, но передумал. Только спросил:

– А для чего вы?..

И конечно, она вскинулась, как любой подросток:

– Могу уйти.

– Нет уж, не уходите.

Томас зачем-то сделал ей большие глаза, тут же на себя рассердился и нырнул обратно в кухню, где Инесса как раз рассматривала на свет зеленую мармеладную дольку. Замечательно.

– Хорошего вам дня, – сказал Томас, – спасибо, что пришли, но меня ждут.

– Кто это вас ждет-то?

«О господь пресветлый!»

– Давайте я вас провожу? Хотите зонтик?

Она встала, окинула его ледяным взглядом и припечатала:

– И был не очень-то, а стал совсем дурной.

– Что вы сказали?

– Говорю: спасибо, мастер, и что б я без вас делала, ой не знаю.

С достоинством выплыла в прихожую. Увидела Щепку.

«Ты еще можешь их разнять. И раз, и два…»

– Это ты, деточка, со сцены нам на днях высказывала?..

– Я вам не деточка.

– Ты не мала ли еще старшим возражать?..

– А я вообще не к вам пришла, а к мастеру.

– Что ты сказала, деточка?..

– Я вам не деточка.

– Нет, ты подумай!..

– Знаете что, – сказал Томас обеим сразу, – мастер не должен иметь личных предпочтений. Поэтому вы, Щепка, сейчас пойдете со мной на кухню как обитатель дома, что находится в ведении города, а вы, Инесса, подождете в прихожей, если имеете еще что-то сказать.

– Так вот он какой, этот ваш Приют.

Инесса мерила Щепку взглядом и качала головой. Она всегда качала головой.

– Да, – сказал Томас, – девочка из Приюта, а вы, кажется, собирались уходить.

Инесса сняла с вешалки пальто.

– Я подниму этот вопрос на общем сборе!

– Я с удовольствием выслушаю вашу точку зрения, – ответил Томас, слегка наклонил голову, и вот тогда Инесса наконец хлопнула дверью.

В прихожей ничего не изменилось со времен отца – те же скамьи вдоль стен, те же подушки, лампы цветного стекла, ящик с тапками для гостей. Тем более странно тут смотрелась эта Щепка – все те же черные штаны, черная кожаная куртка, ботинки явно сняты с кого-то побольше.

– Тебя прислали что-то сообщить? – спросил Томас.

Как всегда с детьми Приюта, он испытывал смутное чувство вины и потому говорил чуть быстрее обычного. Девочка вдруг показалась странно далекой, будто увязшей в параллельном времени, будто их разделяли дни и годы. Она криво, не по-детски улыбнулась:

– Вчера мы с вами еще на «вы» общались.

А глаза ясные до отчаянья. Ну нет, спасибо.

– Переобуйтесь, – сказал Томас, – и пойдем на кухню. Зачем-то же вы все-таки пришли. Давайте куртку.