Во всех подробностях эта история прозвучала в большой гостиной дома номер один по Глостер-гейт.

Присутствовали при этом только Силия, Холден и доктор Фелл. Холден про себя отметил, что за четыре дня, прошедших с тех пор, как он вошел сюда через балконную дверь, ничего в комнате не переменилось. Только у большого, накрытого белым покрывалом дивана горела теперь настольная лампа. На диване – во всей своей необъятности – сидел и виновато щурился на сигару доктор Фелл.

Силия пристроилась на ручке кресла Холдена, лицом к доктору Феллу.

– Ронни Меррик, – прямо, без обиняков начала девушка, – был любовником Марго. И он ее убил.

– М-да, – пробурчал доктор Фелл, не поднимая глаз. – Да.

– Я думала, я все поняла, – говорила Силия, кусая губы, – когда увидела его имя в письме Марго. Но… Ронни! Ему ведь и двадцати еще не было!

– В этом-то все и дело! – сказал доктор Фелл.

– То есть?

– Меррик, – объяснил доктор Фелл, – был пустым, испорченным и невыдержанным сыном знатного родителя. Психологически, так сказать, он был слишком юн, чтобы осознать содеянное им. Но закон не может принимать в расчет подобные обстоятельства. Поэтому даже хорошо, что он…

– Покончил с собой? – вставил Холден и, пересилив себя, попросил: – Расскажите и об этом.

– Не хочется, – жалобно произнес доктор Фелл.

Он сдвинулся вглубь дивана; закачалась на столе лампа, свет ее заплясал на зеленых стенах и мраморном камине под огромным венецианским зеркалом. У ног доктора Фелла примостился низенький столик, на котором стоял графинчик виски, стаканы и кувшин с водой. Ни к чему этому доктор Фелл, однако, не прикоснулся. Моргая, он озирался в поисках пепельницы и, не найдя, стряхнул большую часть сигарного пепла в карман пиджака; потом доктор Фелл откинулся назад, рассыпав остаток пепла по жилету. Смутившись, он поиграл своим пенсне, несколько раз затянулся сигарой и после этого взглянул прямо на Силию.

– Ваша сестра, – сказал он, – тянулась к молодым людям.

– Я знаю, – кивнула Силия.

– С этого и начнем. В своем рассказе вы упомянули, что первой вашей мыслью при виде мертвой сестры было: «Она так тянулась к молодежи». Эта мысль прямо звенела в вашем голосе. Ясно было, что если уж и искать здесь мужчину, то, скорее всего, какого-нибудь симпатичного юнца. Но оставим это на время.

Две вещи в вашем рассказе показались мне чрезвычайно значительными. Обе они имеют отношение к игре, в которую вы играли в Уадстеарзе, а также к реально существовавшим преступникам.

Первое – это то, что Марго отказалась играть роль старухи Дайер. Отказалась! В тот самый вечер, уже приняв свое решение, она настаивает на том, чтобы быть миссис Томпсон! Вы, конечно, помните, что миссис Томпсон приговорили к смерти за соучастие в убийстве ее мужа, на что она решилась, пылая страстью к своему любовнику Фредерику Байуотерсу, человеку гораздо моложе ее.

Совпадение? Вряд ли.

Второе – это то, что Ронни Меррик (именно он!) вызвался быть доктором Робертом Бьюкененом из Нью-Йорка. Вы помните это дело!

– Ой, нет! Не надо! – простонала Силия, яростно тряся головой.

Сверху, с ручки кресла, она глянула на Холдена и, улыбнувшись, добавила:

– Я знаю, они теперь сфабрикуют дело против меня на том основании, что мне снилось, будто я Мария Мэннинг и меня вешают, а толпа распевает: «Эгей, Сюзанна!» Но я правда не виновата! Это Дерек, Дерек мне рассказал эту историю уже в машине, когда мы ехали домой.

– Именно! – прогудел доктор Фелл.

– Что значит «именно»?

Доктор Фелл помахал своей сигарой.

– В пятницу, – сказал он, – в разговоре с Холденом я признал, что все это чепуха, что таким уликам грош цена, что можно найти десяток других объяснений. Но если кто-то все-таки споткнуться на этом, то странно было не заметить более очевидного ляпа, который был допущен в тот вечер. Вы хорошо запомнили игру в убийцу?

– До омерзения хорошо!

– Юному Ронни Меррику выпало быть доктором Бьюкененом. Вы сказали, что он был очень возбужден и шепнул вам что-то вроде: «Меня зовут доктор Бьюкенен, но я понятия не имею, что я сделал. Вы мне не поможете?» Так?

– Да.

– Но я, – продолжал доктор Фелл, – поехал в Кэзуолл и кое-что выяснил там. В Длинной галерее (следите внимательно!) я расспросил про игру в убийцу сэра Дэнверса Локка, Дорис Локк и Торли Марша. Вот что я узнал от Локка.

Локк никому заранее не сказал про игру. Но исподволь позаботился о том, чтобы все участники – кроме вас и, естественно, Хёрст-Гора, который появился неожиданно, – ознакомились со своими ролями. Для этого он даже предоставил свои собственные материалы по каждому делу.

Я не вижу никаких причин, почему Локк стал бы лгать здесь. Сказанное им подтверждается всеми прочими свидетельствами. И уж конечно, он должен был позаботиться о том, чтобы юный Меррик, его протеже, человек, которого он наметил себе в зятья, прочел все, что касается доктора Бьюкенена. Отчего, спрашивается, был так возбужден Меррик и зачем ему понадобилась эта ложь когда он получил свою роль?

Итак, рассмотрим факты.

В тысяча восемьсот девяносто третьем году доктор Бьюкенен отравил свою жену, немолодую истеричную женщину. Он проделал это с помощью большой дозы морфия, куда добавил немного белладонны, которая нейтрализует одно из действий морфия – сужение зрачков. Кроме того, при наркотическом опьянении под воздействием морфия белладонна создает симптомы истероидности. И врач, который пишет медицинское заключение, не колеблясь констатирует смерть от кровоизлияния в мозг. Как и было сделано.

Доктор Фелл наклонился вперед.

– И, – добавил он, – Шептон не усомнился в том, что именно это послужило причиной смерти Марго Марш.

Как мне представляется, любовник этой дамы ужасно ее боялся и желал ей смерти. Она сама предложила двойное самоубийство. В одно и то же время, но в разных местах они должны были принять яд. На это он и рассчитывал.

Так получилось, что из писем, о которых мы поговорим чуть позже, мы узнали еще кое-что. Морфий по разным рецептам приобретала сама эта дама, а ее любовник должен был приготовить жидкий раствор. Она считала, что в нем будет только морфий, то есть смерть окажется легкой. Белладонну, которую легко достать, он добавил уже по собственной инициативе. Располагая таким пособием, как дело доктора Бьюкенена, самый неопытный преступник не смог бы ошибиться.

Но, даже имея дело с абсолютно нормальной женщиной, убийца не стал бы полагаться только на яд. А если она передумает? Примет яд, потом начнет звать на помощь? Он должен удостовериться! Там! На месте!

Когда в Длинной галерее я беседовал с сэром Дэнверсом Локком и Торли Маршем, некоторые детали преступления предстали предо мной со всей очевидностью. Вы не забыли, что в день убийства Ронни Меррик свалился в воду?

Силия, потрясенная, посмотрела на Холдена, потом в изумлении перевела взгляд на доктора Фелла.

– Бросьте, бросьте, – произнес тот, тыча в Холдена своей сигарой. – Вы ведь помните, что в тот день Меррик свалился в ручей с форелью. И не тому нужно удивляться, что Торли Марш прошел по бревну с завязанными глазами, а тому, что ловкий молодой человек так неловко с этого бревна свалился.

Теперь представьте себе, что ночью вам нужно тайно проникнуть в Кэзуолл. Ни через парадный, ни через черный ход вам не войти – обе двери заперты. Остается, следовательно, только… что?

– Переплыть ров, – задумчиво сказал Холден.

– Именно! Вода – вот где решение! Вряд ли разумно оставлять одежду на берегу и появляться в доме голым, особенно в холодную декабрьскую ночь. Но в противном случае утром придется объяснять хозяевам, слугам, почему ваша одежда насквозь мокрая. Если же она промокла еще раньше, кто на следующее утро заподозрит вас в том, что вы нырнули дважды?

Далее. Описывая во всех подробностях ночь убийства, Торли Марш подкинул мне еще одно свидетельство. Помните, он сказал, что Марго – прямо среди ночи – приняла ванну?

Он так решил, потому что пол в ванной был мокрый, а на краю ванны висело полотенце.

Но вывод, который он из этого сделал, не верен. Ибо что я услышал в среду вечером, по крайней мере от двух свидетелей? А то, что котел в Кэзуолле вышел из строя и его удалось починить только на следующий день. Даже горячую воду для умывания пришлось носить в кастрюльках.

Доктор Фелл взглянул на Силию:

– Скажите, дорогая моя, вы можете поверить, что в декабре посреди ночи ваша сестра стала бы принимать холодную ванну?

– Это… это просто абсурд какой-то! – воскликнула Силия. – Марго ненавидела холод. Я ведь вам уже это говорила однажды в церковном дворе.

– Так, – буркнул доктор Фелл. – А что еще вы говорили?

– Что еще?

– В своем заявлении. Вы там, по-моему, указали, что окно в ванной не закрывается.

– Д-да. Створки там никогда не сходились, и шпингалет никогда не удавалось запереть.

– А за окном? – поинтересовался доктор Фелл. – Что за окном ванной?

Ответил Холден.

– Вертикальная глиняная труба, – сказал он, и взор его перенесся в недалекое прошлое. – Очень тяжелая. Я, помню, заметил ее из окна Длинной галереи – как раз под той ванной комнатой, – когда читал вашу записку.

– Могли бы вы сказать – кхм, кхм, – что Ронни Меррик, человек очень молодой, был ловок и умел хорошо лазать.

– Он был чертовски ловок! Он облазал кэзуоллскую церковь снизу доверху.

– Итак, мы констатируем, – сказал доктор Фелл, – что пол в ванной комнате был мокрый не оттого, что кто-то принимал ванну. К сожалению, направляясь на половину своей жены, Торли Марш надел тапки. Архонты афинские! – простонал он. – Ну зачем он надел тапки?

Потому что, понимаете, иначе он ступил бы туда, где наследил тот, кто влез через открытое окно. Тот, кто переплыл ров. Отчаявшийся юнец, снедаемый ненавистью к любовнице и пришедший сюда с намерением убить ее.

Силия соскользнула с подлокотника кресла и выпрямилась.

– Доктор Фелл, – сказала она, – вы – дьявол.

Доктор Фелл, который более всего походил на доброго старого короля из детской сказки, сидел и глядел на нее, моргая из-под своего пенсне.

– Как?

– Вы выстраиваете это дело, – Силию прямо передернуло, – пункт за пунктом. Трах! бах! тарарах! – все сходится, все путем, и все так ужасно, как… Чуть не сказала: как веревка на повешенном! Но прошу вас! Забудьте про ваши улики. Единственное, что я хочу знать, – это почему?

– А? Что? – переспросил доктор Фелл.

– Почему они вели себя так? Зачем Ронни совершил этот ужасный поступок? Отчего Марго?.. Ах, да все хочу знать! Людские побуждения!

– Ах да! – пробормотал доктор Фелл. – Ронни Меррик.

Некоторое время он молчал, и мысли его были где-то далеко.

– Представьте себе: молодой человек, – заговорил он. – Красивый байроновской красотой. Неопытный, но, похоже, очень талантливый. И подчиняющийся всем своим капризам. Все, что он хотел, он получал. И вот он захотел Дорис Локк.

Прошу вас, поймите меня правильно. Он любил ее – искренне, слепо, возвышенно. Конечно, он придумал себе девушку, которой на самом деле не было. Это, впрочем, несущественно: такое случается со всеми молодыми людьми. Он очень любил ее, надеялся, что она станет его женой. Запомните это: здесь – причина убийства. Что же касается вашей сестры… – Он замолк.

– Доктор Фелл! – крикнула Силия. – Пожалуйста! Не надо меня жалеть. Я хочу знать.

– Историю их романа вы можете узнать из бесчисленных писем, которые Марго написала, но не отправила; своего рода дневник. Сегодня я прочел все эти письма. Но вам читать не советую. И – разрази меня гром! – я рад, что их не будут зачитывать в суде.

Что касается юноши, то поначалу ему все это льстило. Он гордился своей победой. Нет ощущений более сильных, и на какое-то время это чувство захватило и его самого, вскружило ему голову. Вскоре он счел себя обманутым и униженным – это свойственно людям незрелым, воспитанным в традициях частных школ, – и начал сравнивать эту свою любовь с тем, что он испытывал (или думал, что испытывает) по отношению к Дорис Локк.

И тогда он начал ненавидеть Марго.

Ее же страсть все возрастала. По мере того как он остывал, она все более накалялась. К ужасу юноши, Марго стала поговаривать о женитьбе.

Торли Марш, который, вне всякого сомнения, обо всем знал, был в не меньшем страхе.

Неужели никто из вас ни разу не задумался, почему это Ронни всегда так раздражал Торли Марша? Рассказывая вам, – доктор Фелл взглянул на Холдена, – о смерти жены, Торли вдруг ни с того ни с сего разразился тирадой против юного Меррика. Наверное, вы можете вспомнить и другие случаи такого рода.

– Да, – подтвердил Холден. – Когда Торли и Дорис сообщали Локку о своем намерении пожениться, Торли вдруг увидел Ронни и стал мрачнее тучи. Он прямо выставил Ронни из дома.

– Ах так! Но с чего бы это? Неужели он видел в Ронни соперника и ревновал к нему Дорис? Боже мой, конечно нет! Он прекрасно знал, что Дорис отдает предпочтение ему. В таких вещах никто никогда не ошибается. А когда вы – «любимый и единственный», вы вряд ли станете испытывать неприязнь к поверженному сопернику. Скорее вы склонны будете считать его прекрасным человеком, который даже заслуживает сострадания. Именно это я имел в виде, когда – кхм, кхм – спрашивал, как вы относитесь к Дереку Хёрст-Гору.

А почему Торли так не хотел, чтобы это дело выплыло наружу, – это вы теперь понимаете? И почему он никогда не согласился бы на развод?

– По-моему, я поняла, – прошептала Силия. – Он… он бы выглядел тогда дураком.

– И еще каким! Она ли подаст на развод или он, правда все равно выплывет наружу, к радости всех знакомых и друзей.

Он прямо слышал, как его одноклубники весело злословят про то, что «Марша бросила жена – из-за мальчишки, которому нет и двадцати! Каково?!». А если бы он попытался объяснить кому-нибудь, что его жена истеричка, которая не терпит его близости, то в лучшем случае это показалось бы просто вульгарным, а в худшем – дало бы новый повод для злословия.

В памяти Холдена отчетливо всплыла еще одна сцена.

– «Выглядеть дураком», – повторил он. – Именно так выразился Хёрст-Гор! Помните, когда вы подводили Торли к тому, чтобы он сказал правду, и он уже был почти готов. Хёрст-Гор тогда вмешался и заставил Торли замолчать. Вы полагаете, наш Дерек все знал?

– Таково мое убеждение. Он руководил Торли и направлял политические амбиции этого джентльмена. Вернемся, однако, к ситуации, непосредственно предшествующей гибели Марго Марш.

Для молодого Меррика, постоянно находившегося в состоянии беспокойства, такое положение стало поистине непереносимым. Он начинает избегать эту женщину, причем не просто избегать – он ее боится. От Марго всего можно ожидать. А вдруг Дорис узнает! Она же тогда не выйдет за него замуж! Его жизнь будет разбита!

А некоторые молодые люди, когда они напуганы, становятся чрезвычайно жестокими. Меррик, которого я потом встретил в Уайдстеарзе, был человеком симпатичным. Но порывистым, невыдержанным (вы это и сами видели) и совершенно неспособным взглянуть на ситуацию под правильным углом зрения. Подобно многим молодым людям, не имеющим достаточного опыта, для того чтобы прекратить любовные отношения, Ронни видел только один выход. Совершенно потеряв голову, он задумал убить Марго.

Марго предложила двойное самоубийство. Ронни же, незаметно для себя наученный Локком, только что прочел сходную историю: об истеричке миссис Бьюкенен. Миссис Бьюкенен умирает, отравленная смесью морфия с белладонной, а врачи называют ее смерть естественной.

Получится – не получится? Я прямо вижу, как он грызет ногти, ломая голову над этой проблемой, и в конце концов решает попытаться.

Я попробовал выяснить, когда Меррик мог передать Марго пузырек с ядом. В тот день она посетила Уайдстеарз, но, как мне казалось, не встречалась с Мерриком.

Только вчера вечером я узнал, что Меррика видели у ручья: он шел домой в шубе, накинутой поверх мокрой одежды, и в поле, недалеко от Уайдстеарза, встретился с Марго…

– И передал ей пузырек с ядом! – перебил его Холден. – Локк это видел.

Доктор Фелл воззрился на него.

– Верно, – подтвердил он. – Так рассказал мне вчера вечером Локк. Но как вы узнали?

– Я подслушал разговор Локка с некой мадемуазель Фрей. Он пытался сложить два и два в ужасе от подозрения, которое у него возникло. Да! И в своей яростной речи о том, что молодые люди «крайне безжалостны», Локк говорил вовсе не о Дорис. Он имел в виду Ронни Меррика.

– Ну а Марго?.. – спросила Силия.

– Ваша сестра, – отвечал доктор Фелл, – отправилась в Кэзуолл, унося с собой коричневый пузырек без наклейки, я повторяю: без наклейки. Она намеревалась в последний раз воззвать к своему мужу. Поэтому она…

– Напечатала наклейку, – прошептала Силия.

– Наклейку, – сказал доктор Фелл, – которая трагически кричала: «Яд!» Я просто представляю себе, как она держит эту бутылку перед Торли, говоря: «Видишь? Отпусти меня, или я все это выпью сегодня же. Отпусти меня к Ронни, или я умру».

– И Торли Марш ей не поверил.

– Слишком часто она кричала: «Волки! Волки!» Слишком часто грозила, что покончит с собой. И в этот раз Торли увидел лишь самодельную наклейку, плохо напечатанную на игрушечном печатном станке из детской. (Вы помните, я вас спрашивал, знает ли Торли про этот станок?) Прокричав свою угрозу, она поставила пузырек в аптечку, после чего все вы отправились в Уайдстеарз.

Сигара доктора Фелла давно уже погасла. Он положил ее на маленький столик, на котором стоял графин, стаканы и стеклянный кувшин с водой. Остановив свой взгляд на кувшине, доктор Фелл продолжал:

– Нет нужды говорить сейчас о событиях той ночи, за исключением собственно убийства. Оказавшись перед необходимостью сыграть роль доктора Бьюкенена в жизни, Ронни Меррик не на шутку струхнул. Но отступать было поздно: он зашел слишком далеко.

Гости разошлись. Пробили часы. Все обитатели Уайдстеарза уснули. Задолго до часа ночи, времени, в которое они условились принять яд, Меррик выскользнул из дома и направился в Кэзуолл. Под шубой у него был все еще влажный костюм, в котором он искупался в ручье.

Он скинул шубу, переплыл через ров и полез вверх по трубе. В какой бы комнате ни находилась его жертва, он мог видеть ее через окно. Как мне сказали, все занавески на окнах были раздвинуты, а стоял он при этом на карнизе, расположенном под окном. Он увидел Марго в одной из комнат; на ней было черное бархатное платье.

– Скажите, доктор Фелл, – спросила Силия, – что это за черное бархатное платье? Никто из нас никогда его не видел. Оно…

– Черное бархатное платье, – сказал доктор Фелл, – предназначалось для обитой черным бархатом комнаты.

– Что?

– Вы, надеюсь, понимаете, что больше всего сестру вашу подкосила эта ее страсть к Меррику. Но еще раньше она стала заниматься гаданием; так поступали многие женщины и до нее. В этом ей виделся выход для ее истерии, отчаяния, ненависти к жизни.

Когда начался роман с Мерриком, гадание было отставлено. Мадам Ванья исчезла, картотека с именами клиентов была уничтожена, двери ее квартиры – закрыты. Внутренние покои превратились в храм любви, которая и погубила Марго. Но она по-прежнему надевала там платье, в котором некогда изображала гадалку, и в этом платье Ронни и запечатлел ее.

Холден изумленно взглянул на доктора Фелла.

– Запечатлел ее?..

– Черт вас возьми! – жалобно произнес доктор Фелл. – Вы разве не заметили, что́ сгорело в камине? Не почувствовали запах сгоревшего холста?

– Да. Конечно почувствовал.

– Разве не видели сгоревшие планочки, образующие прямоугольник? Планочки с остатками холста? И разломанные досочки, покрытые лаком? Это были остатки мольберта, который Ронни разломал. В комнате был просвет – окно в потолке, как это делается в мастерских художников. А на ковре – вы видели – я искал следы мольберта. Большой же диван, покрытый черным бархатом… Впрочем, бог с ним.

Силия хотела что-то сказать по поводу последнего замечания доктора Фелла, но передумала.

– Вы рассказывали нам про убийство, – сказала она. – Про то, как Меррик выбрался из рва, про то, как бедняга Марго в это время переодевалась, готовясь умереть. Что было дальше?

Доктор Фелл задумался.

– Этому, – сказал он, – нет ни одного живого свидетеля. Поэтому позвольте, я расскажу вам, как я представляю себе случившееся.

Сами понимаете, Меррик не хотел убивать. Но он вбил себе в голову, что должен избавиться от этой женщины. Что должен пойти на эту крайнюю меру, иначе он никогда не получит Дорис Локк.

Цепляясь за водосточную трубу, он заглядывает в неплотно закрытое окно ванной. Видит свою жертву перед зеркалом; в руке у нее стакан, в который налита смесь морфия с белладонной. Видит, как она – жестом, который не выглядит достаточно серьезно, – поднимает стакан и выпивает его.

Но он-то настроен вполне серьезно! И он залезает в комнату.

Меррик не слишком рисковал. Муж Марго пьян: слышно, как он храпит в соседней комнате. Поблизости – никого. А если Марго и увидит его – с перекошенным лицом, в мокрой одежде, – истерическое ее сознание заключит, что он пришел сюда, чтобы умереть вместе с ней, и все будет в порядке.

Он задерживается только для того, чтобы вытереть голову и руки. Она делает ему знак и через свою спальню направляется в гостиную. Он следует за ней. В спальне, находясь у нее за спиной, он успевает запастись орудием убийства…

Вы, конечно, догадываетесь – каким?

Он выбрал его среди каминных приспособлений, находившихся в спальне. Кочерга с медной рукояткой, которую вы, Силия, увидели на следующее утро в гостиной. Лишняя кочерга, которая и послужила убийце.

Как только Марго входит в гостиную, она тут же падает от удара. Не настолько сильного, чтобы убить или даже чтобы оставить след под ее густыми волосами. Однако его оказалось достаточно для того, чтобы Марго лишилась сознания.

Ронни переносит это красивое безжизненное тело в шезлонг, стоящий в теплой комнате, где горит свет. Нужно еще найти и уничтожить дневник, тот самый знаменитый дневник, который хранится в чиппендейловском китайском письменном столе. Стол не заперт; Ронни находит дневник и сжигает часть страниц.

Юный наш Байрон замерз. Он почти теряет сознание от холода. Тем не менее он возвращается в ванную, споласкивает стакан, из которого Марго выпила яд, а бутылочку прячет в карман. Он выключает свет в спальне, ванной и по трубе спускается в ров.

Некоторое время доктор Фелл сидел, дыша с присвистом.

– Но, как вы знаете, у Марго еще оставалось желание жить. На сей раз нам не надо добавлять «возможно» или «по всей вероятности». Через час сознание начало возвращаться к ней. Отравленная морфием, умирающая, она все же нашла в себе силы позвать на помощь. Торли Марш услышал ее. Он вваливается в гостиную…

И – черт возьми! – там его ждал-таки сюрприз! Конечно, у лежащей и стонущей женщины мог быть просто истерический припадок. Да! Вне всякого сомнения! Но бутылочка! Маленькая коричневая бутылочка с наклейкой, на которой написано: «Яд». Боже, а если то, что она говорила о самоубийстве, говорилось всерьез? Торли Марш бросается к аптечке. Пузырек исчез.

Доктор Фелл сделал глубокий вдох и поправил ленту на своем пенсне.

– Это я и хотел установить, когда впервые беседовал с нашим другом Маршем. По тому, как он всем пихал это свидетельство о смерти, где смерть определялась как естественная, ясно было, что он, по крайней мере, допускал возможность самоубийства. И чтобы избежать скандала, он пошел на ложь.

Но если бы мне удалось подловить его и заставить подтвердить то, что, по моему убеждению, соответствовало истине, то я бы почувствовал себя на твердой земле. И я его подловил. Теперь вы, надеюсь, согласитесь, что никаких парадоксов в том, что я вам сказал тогда, не было? Именно потому, что Марш лгал, я и понял, что он говорит правду.

– И при этом, – спросил Холден, – Торли даже не сказал доктору Шептону о своих подозрениях?

– Нет, не сказал. Если вы помните, доктор Шептон тут же определил, что у Марго истерический припадок, возможно даже серьезный. А после было уже поздно. Поэтому он и пошел на ложь.

– Я все же не понимаю Торли, – в отчаянии произнес Холден. – И не могу решить, должен ли я просить у него прощения или лучше свернуть ему шею.

– Ну, Торли-то понять как раз нетрудно, – сказал доктор Фелл. – Торли Марш – на самом деле добрый малый, который любит своих друзей и ради них не пожалеет ничего, при том, конечно, условии, что это не затронет его собственных интересов. – Он замолчал и потом добавил: – Так-то, но по милости Божьей… – И снова замолчал.

– Да, – сказал Холден. – По милости Божьей все мы таковы.

– И все равно, – тихо сказала Силия. – Все равно я его ненавижу. Я ненавижу его, хотя и знаю, что Марго… была такой, что он не мучил ее. Наверное, нельзя так говорить сейчас, когда он…

– Да, кстати, – встрепенулся доктор Фелл. – А как он?

– Пока непонятно. Дорис сейчас в больнице. Мы ждем ее возвращения. – Она замялась. – Но я ненавижу его за то, что он вам сказал, будто я сумасшедшая, и что Марго умерла естественной смертью, и что не было пузырька с ядом, хотя все это время он знал правду. Дон, родной мой! Я знаю: то, что я сделала, глупо. Но скажи, ты меня осуждаешь?

– Что ты! Конечно нет!

– И я не осуждаю, – сказал доктор Фелл. – Но – разрази меня гром! – милая девочка, вы доставили мне много неприятных минут. – И доктор Фелл удрученно покачал головой. – Там, в Длинной галерее, – произнес он, обращаясь к Холдену, – я сказал вам, что она вполне нормальна. Может, она и видела духов, но из того, что вас она не приняла за привидение, можно было заключить, что никакими галлюцинациями она не страдает. В то же время мне нужно было убедиться, что Силия не фабрикует…

– Что?

– …Улики! – сказал доктор Фелл, и по лицу его пробежало выражение суеверного ужаса. – Когда мы пришли к склепу, я испугался. Да, черт возьми! И не потому, что я ожидал чего-то сверхъестественного, как вы, вероятно, подумали. А потому, что если эта девица начала фабриковать улики (а на такую мысль наталкивало ее последнее письмо), то полиция очень скоро выйдет на нее.

Когда мы открыли склеп, то поначалу казалось, что все – кроме гробов – на своих местах. И я испытал такое облегчение! Такое облегчение, что даже инспектор Крофорд обратил на это внимание.

На всякий случай я постарался несколько сбить Крофорда со следа и морочил ему голову разговорами о невозможности постороннему человеку проникнуть в склеп. Но когда я уже успокоился, он высветил своим фонарем эту чертову бутылку – в том месте, куда ее могла поставить только Силия. И все полетело.

– Скажите, доктор Фелл, – попросил Холден, – как, черт побери, могли сдвинуться с места эти гробы?

– Ах да! – виновато произнес ученый. – Боюсь, что мои – кхм, кхм – отвлекающие разговоры подействовали на вас не меньше, чем на инспектора Крофорда.

– При чем тут отвлекающие разговоры?! Вчера Локк поведал просто удивительные вещи. Два современных гроба, один Марго, другой этого типа – Джона Деверо, весят по восемьсот фунтов каждый. Кто мог сдвинуть их?

– В этом-то и состоит отвлекающий момент, – начал объяснять доктор Фелл. – Я тоже употребил слово «сдвинуть». Но гробы не сдвигали. Их подняли.

– Прекрасно! Пусть подняли! Но как?

– А здесь, – сказал доктор Фелл, – ответом будет слово «вода».

– Вода?

– Современные гробы закрыты герметически. Поэтому они плавают.

Холден уставился на него, ничего не понимая.

– Как вам, несомненно, известно, – сказал доктор Фелл, – земли вокруг Кэзуолла пронизаны подземными источниками. Немцы называют это…

– …Grundwasser[9], – пробормотал Холден, которого внезапно осенило. – Grundwasser!

– Да. Уровень подземных вод поднимается осенью и весной, когда они выходят почти на поверхность, и опускается зимой и летом. Каждый, кто хорошо знает эти места, может спокойно держать пари, что весной и осенью склеп будет затоплен.

Вы видели, что склеп уходит на четыре фута в землю. Вдыхая воздух склепа, вы также могли заметить, что там очень влажно. Когда Крофорд вошел внутрь, на песке очень четко отпечатались следы его ног; этого не происходит, когда идешь по сухому песку. Но песок был влажный.

Естественно, что новые водонепроницаемые гробы, поднявшись на четыре фута, поплыли и их носило по всему склепу. Неудивительно, что когда вода спала, один из них был прислонен к стене почти вертикально.

А вот самый старый гроб – шестнадцатого века, весь прогнивший – остался на месте, так как в него попала вода. И гроб восемнадцатого века только слегка сдвинулся с места.

Вы… э-э… успеваете следить?

– Да, – отвечал Холден убитым голосом.

– В Кэзуолле, – продолжал доктор Фелл, – такое случилось впервые. Этот склеп – новый. А если не считать старого склепа, который расположен на горе, то и единственный на всем кладбище. Но подобные случаи отмечались в других местах[10].

– И на песке на полу…

– …Естественно, не было никаких следов. Только вокруг гробов он был слегка перепахан. В остальных же местах подъем и спад воды сделали поверхность его только еще более гладкой.

Так-то! И я ведь дал вам подсказку! Новый замок, до которого не доходила вода, щелкнул и легко открылся. А нижняя петля, которая побывала под водой, скрипела и визжала, потому что вся проржавела. Вода, вода, вода!

– И все?

– Все, – подтвердил доктор Фелл.

– Я виновата, Дон, – сдавленным голосом произнесла Силия. – Я… я нашла это в одной книге. И на этом сыграла. Ты меня очень ненавидишь?

– Не будь дурой, родная. Почему я должен тебя ненавидеть?

– Но доктор Фелл, должно быть, сердится на меня.

– Сержусь, разрази меня гром! – отвечал доктор Фелл.

– И правильно. Я очень виновата. Я искала бутылочку, которая будет похожа на настоящую, и, сама того не зная, нашла настоящую бутылочку в подвале Уайдстеарза, где Ронни ее спрятал. Я ее поставила в склеп, когда мы с вами его запечатывали. Так что у вас есть все основания на меня сердиться за то, что я вас втянула в эту игру…

– Ерунда, – сказал доктор Фелл. – Я сержусь за то, что вы не признались мне во всем. Черт возьми, девочка! Я мог бы научить вас, как запутать следствие, не подсовывая ему какой-то эрзац историй про чудеса.

– Я была в отчаянии, – сказала Силия. – Торли потешался надо мной и обзывал сумасшедшей. И я решила, что поступлю как настоящая сумасшедшая и посмотрю тогда, как ему это понравится. В результате же я лишь дала улики против себя.

– А в полицию вы так долго не обращались оттого, что ждали, покуда вода зальет склеп по весне и потом летом высохнет?

– Да. И июнь был такой дождливый, что я не стала рисковать: боялась, что вода в склепе еще держится. Но в июле было такое пекло, что я рискнула. Торли… – Она осеклась.

Дверь отворилась. На пороге возникла маленькая фигурка Дорис Локк; с виду она была спокойна, но глаза ее распухли от слез. С безучастным видом девушка прошла в комнату. За Дорис следовал ее отец. Перемена, произошедшая с Локком, прямо-таки пугала: за один день он постарел лет на десять.

Силия взволнованно устремилась им навстречу, стала подвигать им стулья. На это малютка Дорис ответила благодарным рукопожатием.

– Торли поправится, – сказала она. – Это я во всем виновата.

– В чем? – удивилась Силия.

– В том, что Торли и Ронни отправились на Нью-Бонд-стрит, – выпалила Дорис, – и что между ними произошла драка. Это и ваша вина, Дон Вреднилло, – добавила она, взглянув на Холдена.

Холден опустил глаза.

– Да, – согласился он. – Наверное, вы правы.

– Никогда в жизни, – сказала Дорис, и слезы снова выступили у нее на глазах, – никогда в жизни я не забуду, как мы с Ронни и с вами, Дон Вреднилло, шли к нашему дому в четверг вечером.

Холден тоже помнил этот вечер. До боли живо. Особенно сейчас, когда он знал то, что прежде было скрыто.

– И как Дон Вреднилло, – продолжала Дорис, указывая на Холдена, – спрашивал меня про дружка Той Женщины, и как я рассказываю про Нью-Бонд-стрит и говорю: «Поезжайте, посмотрите сами». И все это при Ронни!

– Дорис! – пробормотало тусклое и изможденное подобие сэра Дэнверса Локка.

– Я знала, что у Ронни что-то не в порядке, – говорила Дорис. – Я это чувствовала – и по его голосу, и по тому, как глаза у него блестели. Но я не могла подумать, что Ронни – Ронни! – именно он был дружком Той Женщины.

Она взглянула на Холдена, словно на оракула, который обманул и унизил ее:

– И вы, Дон Вреднилло!

– Милая девочка, – запротестовал Холден. – Ну откуда же я знал? Вы все время говорили о «видном мужчине средних лет». Сказали, что ваша подруга, какая-то там Джейн, которая его видела…

– Джейн не говорила, что он средних лет!

– Не говорила?..

– Джейн Полтон сказала только, что он – видный. А про то, что он средних лет, добавил уже Ронни, когда я ему рассказывала. Потом повторял и повторял. И вам он сказал тоже. И прозвучало вполне нормально. Потому что «видный» всегда еще и «средних лет».

– Подумать только…

– Что такое, Дон Вреднилло?

– Когда я впервые встретил Ронни, – сказал Холден, – он тоже зачем-то завел разговор о любовнике Марго и тоже упомянул о его возрасте.

«Как все просто, – думал он. – Как все просто, когда знаешь, как все на самом деле. Как просто объяснить настроение Ронни Меррика (который ему нравился, очень нравился), когда тот стоит, замерев, в Длинной галерее или идет – с безумным взглядом – через освещенное луной поле и слушает, как Дорис рассказывает про убийцу Марго Марш».

«Она действовала ему на нервы, – вспомнил он слова Дорис. – Поэтому он ее убил». И видит Бог, это была чистая правда.

Сэр Дэнверс Локк слегка ослабил девственный воротничок своей сорочки.

– Доктор Фелл, – обратился он к ученому.

– Сэр?

– Не будете ли вы так добры разъяснить мне один, последний момент?

– Если смогу.

– Насколько я понимаю, – Локк был такой белый, что Холден даже начал тревожиться за него, – насколько я понимаю, в душе миссис Марш никогда не намеревалась всерьез расстаться с жизнью? Именно поэтому, задумав двойное самоубийство, она тем не менее сохранила квартиру на Нью-Бонд-стрит?

– Я полагаю – так.

– Но Меррик этого не знал?

– Нет, но призадумался, когда ваша дочь сказала, что «квартира на Нью-Бонд-стрит, возможно, не поменяла владельца». Естественно, у него был ключ от этой квартиры. И на следующий день он выехал туда поездом. Но прямо на Нью-Бонд-стрит он отправиться не мог, потому что вы поехали туда в магазин масок…

– Клянусь вам, ничего не подозревая!

– И там его застал Торли, – горестно произнесла Дорис. – Я на следующее утро пересказала Торли наш разговор. Он и помчался выяснять, не осталось ли там каких-нибудь улик. Теперь у него тоже был ключ – Той Женщины. Он все еще… пытался замять, что можно. И была драка. В той комнате, в темноте – там только камин горел – они и дрались.

Ее всю передернуло. И присутствующие живо представили себе происходившее тогда.

– Конечно же, это вы, – сказал Локк, взглянув на доктора Фелла, – послали Холдена перехватить их обоих. Когда поняли всё. Да-да. Это ясно.

Он помолчал немного (эта тень человека с серым лицом), потом добавил:

– Теперь я прошу вас присутствовать при моем покаянии.

– Покаянии?! – воскликнула Силия.

– Дорис, – очень официально обратился он к дочери. – Я был против того, чтобы ты выходила замуж за мистера Марша. Я признаю это. Я не верил ему. Когда мы в первый раз услышали про убийство, я решил, что убийца – он. И лишь потом, бессонной ночью, передумав все еще раз…

Дорис, твой отец ошибся. Я пытался заставить тебя… Ну да ладно! Я сдаюсь. Если ты хочешь выйти замуж за этого человека, то…

Яростно и как-то сосредоточенно Дорис вцепилась в подлокотник кресла.

– По-моему, – произнесла она тоненьким голоском, – по-моему, я уже не хочу выходить за него замуж.

Локк выпрямился, потрясенный:

– Не хочешь? Но почему?

– Не знаю, – сказала Дорис – Не хочу, и все. Силия!

– Да, дорогая?

– Ты ведь всегда любила Дона Вреднилло?

– Я не люблю говорить о таких вещах на людях, – улыбнулась Силия, встретившись – за спиной Дорис – глазами с Холденом. – Но… да! Да! Всегда!

– Ну вот, – сказала Дорис. – А у нас с Торли – не так.

Помолчав, она добавила:

– Он вовсе не такой, как я думала. Душа у него подлая.

Все надолго замолкли.

– Не стану делать вид, – произнес Локк с неким подобием улыбки, – будто твое решение меня огорчило. Ты молода, а, как гласит старая пословица, «море рыбою богато». По крайней мере, ты избавлена сейчас от…

– Не надо говорить плохо про Ронни! – вскричала Дорис.

Все в изумлении взглянули на нее. Дорис вскочила с кресла, подошла к окну и стояла, глядя в освещенный луной сад.

– Ронни, – начала она голосом, который – помимо ее воли – выдавал восхищение, – Ронни был сорвиголова. Просто черт какой-то! А я этого не понимала. Думала, он – размазня. И даже не догадывалась, какой он на самом деле. Что бы он там ни сделал, таким, по-моему, должен быть мужчина! О, мне даже жалко теперь, что я за него не вышла замуж!

Из самых глубин необъятной массы доктора Фелла донесся какой-то ропот, который, возможно, означал иронический вздох. Он покачал головой. Наклонился к столику, стоящему перед ним. Открыл графин. Налил в стакан крепчайшего виски. Добавил немного воды.

Что-то нездешнее, какое-то ироническое всепонимание блеснуло в его глазах, когда он поднимал стакан.

– Я пью за человеческую природу! – произнес доктор Фелл.