Тяжелый, густой аромат мирры и разгоряченных тел наполнял царскую опочивальню. В полумраке, разорванном лишь неровным светом масляных светильников, царила истомная тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием.

Гай Юлий Цезарь лежал на спине, закинув руки за голову, и равнодушно смотрел на искусно расписанный потолок. На его гладкой, бледной груди покоилась крупная голова владыки Вифинии. Никомед, растерявший всю свою дневную монаршую спесь, сейчас походил на разомлевшего, сытого льва. Его широкая ладонь нежно скользила по ребрам римлянина, пальцы ласково перебирали короткие темные волосы Цезаря. В этих прикосновениях было столько собачьей преданности, что она могла бы показаться жалкой, если бы не исходила от человека, способного одним словом снести голову любому в этом городе.

— У нас в Азии царям дозволено многое, — мечтательно, с ноткой затаенной грусти проворчал Никомед, не прекращая своих ласк. — Наши законы стары и гибки. Если бы я захотел, жрецы без единого слова упрека позволили бы мне взять в жены хоть собственную родную сестру, как это делают Митридаты в Понте или Птолемеи в Египте. Но почему… почему я не могу взять в жены тебя, Гай? Клянусь богами, это вопиющая несправедливость.

Цезарь медленно перевел взгляд на царя. На его тонких губах заиграла легкая, ироничная улыбка, в которой скользила сталь.

— Ты, должно быть, оговорился, мой царственный друг, — спокойно и веско произнес римлянин. — Ты хотел сказать: почему ты не можешь стать моей женой?

Никомед замер на секунду, осмысливая дерзость сказанного, а затем его грудь сотряслась от искреннего, глубокого смеха. Он совершенно не обиделся.

— Да поглотят меня тени! Ну, или так! — весело согласился восточный деспот, приподнимаясь и целуя Цезаря в ключицу. — Пусть так. Я бы отдал половину казны за один этот титул.

Цезарь не ответил, вновь устремив взгляд в потолок. Его расчетливый, холодный ум был далек от романтических грез. Он думал о причудливых путях, которыми ведут его Мойры. Гай Юлий всегда знал, что ради высшей власти ему придется идти по головам — и, если потребуется, пробиваться наверх через чужие постели. Собственно, ему уже приходилось использовать свое обаяние как оружие на Форуме, закрывая глаза на многое, несмотря на искреннюю любовь к оставленной в Риме жене, Корнелии. Но он, конечно, не предполагал, что это примет такие формы.

«Впрочем, — прагматично рассудил про себя будущий диктатор, — могло быть и хуже».

Никомед, несмотря на свои годы, был в отличной форме — крупный, сильный мужчина, от которого пахло дорогим парфюмом, а не гниющими зубами, как от многих римских сенаторов. А главное — вифинский владыка был влюблен в него до одури, до потери рассудка, и ради одного благосклонного взгляда Цезаря был готов бросить к его ногам всю Азию.

— Мне становится скучно, Никомед, — внезапно нарушил тишину Цезарь, переводя разговор в иное русло. — Эти стены давят на меня. Слишком много шелка, слишком много вина. Разумеется, за пределами этой постели.

Никомед тут же приподнялся на локте, в его глазах вспыхнула тревога.

— Для тебя — что угодно, Гай! — горячо заверил он. — Только скажи. Чего ты хочешь? Охоту на львов? Пир на кораблях? Новых музыкантов?

— Покажи мне свою армию, — сухо ответил Цезарь, и в его глазах загорелся тот самый хищный огонь, который так пугал и одновременно притягивал царя. — Я все-таки римлянин. Патриций. А значит — воин. Мне не помешает хорошая военная разминка, чтобы кровь не застоялась в жилах. Смотр войск, полевые маневры, тактические игры… Я хочу видеть сталь, а не золото.

Лицо Никомеда просветлело.

— Отличная идея! — воодушевленно воскликнул он. — Клянусь Гераклом, мне и самому не помешает поразмять кости… за пределами постели, ха-ха! Завтра же с утра я соберу своих стратегов, мы выведем войска на равнину за городом и устроим такие маневры, что земля содрогнется! Но…

Голос царя вновь стал хриплым, а рука скользнула по животу Цезаря вниз.

— До утра еще далеко, Гай…

— Да, — эхом отозвался Цезарь, властно перехватывая запястье царя и рывком притягивая его к себе. — До утра еще очень далеко…

* * * * *

Несколько дней спустя широкая равнина за стенами Никомедии превратилась в кипящий котел из пыли, меди и конского ржания.

Цезарь и Никомед наблюдали за маневрами с невысокого холма, сидя верхом на породистых арабских скакунах. Чтобы не мозолить глаза аборигенам и не вызывать лишних пересудов своим римским видом, Цезарь облачился в подаренные царем доспехи: легкую, изящно чеканенную вифинскую кирасу из посеребренной бронзы и пурпурный плащ. Никомед же выехал в поле в поистине ослепительной царской паноплии — золотые рельефы на его панцире изображали подвиги богов, а шлем венчал пышный плюмаж из страусиных перьев. Царь смеялся, отдавал приказы стратегам и выглядел помолодевшим лет на десять.

«Интересно, — с тонкой внутренней иронией подумал Цезарь, глядя на разрумянившегося владыку, — это он от военных игр так расцвел, или от того, что мы вытворяли сегодня на рассвете?»

Впрочем, ирония быстро уступила место холодному профессиональному расчету. Римлянин внимательно изучал разворачивающееся перед ним действо. Вифинская армия была классическим осколком империи Александра. По равнине, поднимая тучи сухой земли, тяжело шагали коробки фалангитов, ощетинившиеся длинными сариссами. На флангах, подобно стаям ос, роились легковооруженные пельтасты с дротиками и пращники из горных племен Галатии. А в центре, сминая воображаемого противника, неслась тяжелая кавалерия — катафракты в чешуйчатой броне, чья атака походила на удар молота о наковальню.

Цезарю нравилось то, что он видел. Конечно, этим пестрым восточным ордам с их излишней любовью к ярким тканям и золотым бляшкам было далеко до железной, безжалостной дисциплины римского легиона. Их строй мог дрогнуть под натиском манипул. Но это все равно была огромная, грозная сила. Сила, которая сейчас, по сути, находилась в его руках. Эта армия определенно пригодится ему. Неважно, вздумает ли он прогуляться с ней на восток, против Понта… или на запад, против диктатуры Суллы… или даже если он решит остаться здесь навсегда. Кто знает, как повернутся шестеренки судьбы?

«Лучше быть первым человеком в этой варварской деревне, чем вторым в Риме, — мелькнула в голове Цезаря дерзкая мысль. — И если сенат не позволит мне стать первым на берегах Тибра, я сделаю так, что Рим сам придет кланяться правителю Вифинии».

Пока фаланги перестраивались, переходя от наступления к обороне, взгляд Цезаря небрежно, но невероятно цепко заскользил по рядам царской гвардии, выстроившейся неподалеку от холма.

Это была элита. Рослые, отборные воины с посеребренными щитами и тяжелыми фракийскими мечами. У Цезаря была еще одна, тайная причина настоять на этом смотре. Он страстно надеялся снова увидеть того дикого, покрытого шрамами воина, который несколько дней назад повалил его на песок в дворцовом саду. Римлянин предполагал, что человек с такими боевыми навыками просто обязан служить в личной гвардии царя.

Но, сколько Цезарь ни вглядывался в лица гвардейцев под медными шлемами, его там не было. Ни могучих плеч, ни колючего, насмешливого взгляда темных глаз.

«Возможно, именно сегодня его очередь нести караул во дворце или патрулировать городские стены», — рационально рассудил Гай Юлий, скрывая легкий укол разочарования.

Разумеется, он не мог прямо спросить Никомеда об этом человеке. Одно неверное слово, один излишний интерес к простому воину — и вспыхнет костер такой ревности, что кровь прольется раньше, чем Цезарь успеет моргнуть. Никомед был слишком привязчив и слишком опасен в своей любви.

Цезарь поправил поводья, отводя взгляд от гвардейцев и возвращая внимание к маневрам. Что ж. Если этот загадочный варвар служит во дворце, их пути неизбежно пересекутся снова. А если нет — Цезарь сам найдет способ разыскать его, тихо и без лишних свидетелей. Охота только начиналась.