1. Дом в Круассе – длинная белая постройка XVIII века на берегу Сены – идеально подходил для Флобера. Дом стоял уединенно, но при этом недалеко от Руана, а оттуда уже рукой подать до Парижа. Дом был достаточно велик, чтобы обустроить в нем превосходный кабинет с пятью окнами, но достаточно мал, чтобы избежать наплыва посетителей без откровенного нарушения этикета. При желании он также предоставлял возможность наблюдать за течением жизни: со своей террасы Гюстав мог направить театральный бинокль на увеселительные пароходы, совершающие воскресные рейсы на Ла-Буй. Любители пикников, в свою очередь, тоже привыкли к cet original de Monsieur Flaubert[161] и расстраивались, если писатель, в нубийской рубашке и шелковой феске, не наблюдал за ними в своих литературных целях.
Каролина описала тихие детские вечера в Круассе. Странное было семейство – девочка, дядя, бабушка, – по одному представителю от каждого поколения, как в тех вытянутых вертикально домах, где на каждом этаже по одной комнате. (Французы называют такой дом un bâton de perroquet, жердочка для попугая.) Она вспоминала, как все они втроем часто сиживали на балконе маленького павильона и следили за уверенной поступью ночи. На далеком берегу можно было едва различить силуэт усталой бурлацкой лошади, на ближнем – едва расслышать тихий плеск лодок, выходящих на стремнину для ловли угрей.
Почему доктор Флобер продал имение в Девиле, чтобы купить этот дом? Обычно считают, что он обустраивал убежище для больного сына, который только что пережил первый эпилептический припадок. Но имение в Девиле в любом случае пришлось бы продать. Железную дорогу Париж-Руан собирались продолжить до Гавра, и колея шла прямиком через участок доктора Флобера; кусок этой земли подлежал обязательной продаже. Можно сказать, что Гюстав обрел свой творческий приют в Круассе благодаря эпилепсии. А можно сказать, что он был изгнан туда благодаря железной дороге.
2. Гюстав принадлежал к первому французскому железнодорожному поколению и страстно ненавидел это новшество. Во-первых, такое средство передвижения казалось ему чудовищным. «Железная дорога меня так утомляет, что через пять минут я вою от скуки. Пассажиры думают, что кто-то забыл собаку; ничуть – это г-н Флобер вздыхает». Во-вторых, оно вызвало к жизни новую фигуру за обеденным столом – железнодорожного зануду. Разговоры на эту тему вызывали у Флобера colique des wagons[162]; в 1843 году он присудил железной дороге третье место среди самых скучных тем на свете, после госпожи Лафарж (отравительницы) и гибели герцога Орлеанского (несчастный случай с экипажем за год до того). Луиза Коле, желавшая передать дух современности в своем стихотворении La Paysanne[163], заставила Жана, солдата, возвращающегося из битв в поисках своей Жаннетты, заметить вдалеке паровозный дымок. Флобер эту строчку вычеркнул. «Жану на это наплевать, – рявкнул он, – как и мне».
Ненависть его не была направлена на железную дорогу как таковую – он ненавидел людей, которых она тешила видимостью прогресса. В чем смысл прорыва в науке без прорыва в нравственности? Железная дорога всего лишь позволит людям больше передвигаться, встречаться и вместе погрязать в глупости. В одном из самых ранних своих писем, написанных в пятнадцать лет, он перечисляет прегрешения современной цивилизации: «Железные дороги, яды, клизмы, пирожные с кремом, монархия и гильотина». Проходит два года, и в эссе о Рабле список уже другой – весь, кроме первого пункта: «Железные дороги, фабрики, аптекари и математики». Флобер был верен себе.
3. «Превыше всего Искусство. Сборник стихов ценнее железной дороги».
4. На мой взгляд, роль железной дороги в романе Флобера и Луизы Коле недооценена. Вдумайтесь в механику их отношений. Она жила в Париже, он в Круассе; он не хотел приезжать в столицу, ей не позволялось навещать его в провинции. Так что они встречались на полпути, в Манте, где Hôtel du Grand Cerf[164] предоставлял им одну-другую ночь жаркой страсти и ложных обещаний. После этого начинался следующий цикл: Луиза ожидала скорого свидания; Гюстав ее охолаживал; Луиза умоляла, сердилась, угрожала; Гюстав нехотя шел на попятный и соглашался на следующую встречу. Она длилась ровно столько, сколько нужно было для утоления его желаний и новой вспышки ее надежд. Так и продолжался этот неуклюжий бег со связанными ногами. Интересно, Гюстав когда-нибудь раздумывал о судьбе давнего гостя этих мест? Именно при осаде Манта Вильгельм Завоеватель упал с лошади и получил травму, от которой вскоре умер в Руане.
Железная дорога Париж-Руан, построенная англичанами, была торжественно открыта 9 мая 1843 года, всего за три года до знакомства Гюстава и Луизы. Для каждого из них поездка в Мант сокращалась от целого дня до пары часов. Представьте себе, каково бы им пришлось без поезда. Им бы пришлось ехать на дилижансе или речном пароходе; при очередной встрече они были бы усталыми и, возможно, раздраженными. Усталость влияет на страсть. Но из-за таких сложностей встреча оказывалась бы важнее: дольше (возможно, на дополнительный день) и эмоциональнее. Это, конечно, всего лишь моя гипотеза. Но если телефон в нашем столетии сделал измену и проще, и сложнее (договариваться легче, проверить тоже), в прошлом столетии сходное воздействие должна была иметь железная дорога. (Кто-нибудь изучал корреляцию распространения железных дорог с распространением супружеских измен? Мне нетрудно представить деревенских священников, которые в проповедях обрушиваются на дьявольское изобретение и которых за это высмеивают; но эти гипотетические священники были совершенно правы.) Благодаря железной дороге Гюстав получил то, чего хотел: он мог без особых усилий съездить в Мант и обратно, а жалобы Луизы, вероятно, казались ему неизбежной ценой за столь доступное удовольствие. Благодаря железной дороге Луиза получила то, чего хотела: Гюстав всегда был близок, каким бы суровым он ни казался по письмам; в следующем письме он наверняка напишет, что они снова могут встретиться, что их разделяет всего два часа. И благодаря железной дороге мы получили то, чего хотели, – мы можем теперь читать письма, порожденные этими продолжительными эротическими колебаниями.
5a. Сентябрь 1846 года, первое свидание в Манте. Единственное затруднение – мать Гюстава. Ее пока что официально не известили о существовании Луизы. Более того, госпожа Коле вынуждена адресовать все свои любовные письма Максиму Дюкану, который затем пересылает их Гюставу в новых конвертах. Как госпожа Флобер отнесется к внезапному ночному отсутствию сына? Что он ей скажет? Конечно, неправду: «une petite histoire que ma mère a crue»[165], хвастается он с гордостью шестилетки и отправляется в Мант.
Но госпожа Флобер не поверила в его petite histoire. В ту ночь она спала еще меньше Гюстава и Луизы. Ей отчего-то было не по себе – возможно, из-за недавней лавины писем от Максима Дюкана. Так что на следующее утро она отправилась на руанский вокзал, и когда ее сын спустился с поезда в свежей броне сексуального довольства, она ждала его на платформе. «Она ни в чем меня не упрекнула, но ее лицо было величайшим из всех возможных упреков».
Если существует грусть расставания, то что мы скажем о чувстве вины по прибытии?
5б. Луиза, конечно, и сама могла устроить сцену на платформе. Ее манера ревниво врываться к Гюставу, когда он обедал с друзьями, была всем известна. Она всегда рассчитывала обнаружить соперницу – но соперницы не было, если не считать Эммы Бовари. Однажды, пишет Дюкан, «Флобер уезжал из Парижа в Руан; она ворвалась в зал ожидания и разыграла такую трагическую сцену, что служителям пришлось вмешаться. Флобер был утомлен и умолял ее прекратить, но тщетно».
6. Не многим известно, что Флобер ездил в лондонском метро. Я цитирую записи в его конспективном путевом дневнике 1867 года:
Понедельник, 26 июня (в поезде из Ньюхейвена). Несколько неприметных станций с афишами, как на станциях в пригородах Парижа – прибытие на вокзал Виктория.
Понедельник, 3 июля. Купил железнодорожное расписание.
Пятница, 7 июля. Подземная железная дорога. Хорсни. Миссис Фармер. (На Чаринг-Кросс за сведениями.)
Он не снисходит до того, чтобы сравнивать британские и французские железные дороги. Может быть, об этом стоит пожалеть. Наш знакомец, преподобный Дж. М. Масгрейв, сходя с поезда в Булони лет на двенадцать раньше, был под большим впечатлением от французской системы: «Приспособления для выдачи, взвешивания, обозначения и оплаты багажа были просты и превосходны. Каждая служба работала четко, точно и пунктуально. Вежливость и комфорт (комфорт во Франции!) делали все приготовления приятными – и все это без гвалта и неразберихи, которая царит в Паддингтоне, не говоря уж о том, что в вагоне второго класса все почти так же, как у нас в первом. Англия должна стыдиться такого положения вещей!»
7. «ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА: Если бы они были в распоряжении Наполеона, он был бы непобедим. Восторгаться их изобретением и говорить: „Я, милостивый государь, тот самый я, кто сейчас говорит с вами, утром был там-то… выехал оттуда столько-то-часовым поездом; там сделал все свои дела и т. д., а во столько-то часов уже вернулся!“».
8. Я выехал на поезде из Руана (Rive Droite[166]). В нем были синие пластиковые сиденья и запрет высовываться из окон на четырех языках. Я обратил внимание, что для передачи этой информации английскому языку требуется больше слов, чем французскому, немецкому или итальянскому. Я сел под фотографией (черно-белой) в металлической рамке, изображавшей рыбачьи лодки в Иль-д’Олероне. Рядом со мной пожилая пара читала статью в «Пари-Норманди» про колбасника, fou d’amour[167], убившего семью из семи человек. На стекле была маленькая наклейка, которую я раньше не видел: «Ne jetez pas l’énergie par les fenêtres en les ouvrant en période de chauffage»[168]. Не выбрасывайте энергию из окон – какая это неанглийская формулировка, одновременно логичная и причудливая.
Я, видите ли, проявлял наблюдательность. Билет в один конец стоит 35 франков. Путешествие длится почти ровно час – вдвое меньше, чем во времена Флобера. Первая остановка – Уасель; затем Ле-Водрей – ville nouvelle[169]; Гэйон (Обервуа) с огромным складом «Гран-Марнье». Масгрейв заметил, что пейзаж вдоль этого отрезка Сены напоминает ему Норфолк: «Больше похоже на английский пейзаж, чем что-либо из виденного мною в Европе». Контролер стучит о дверной косяк своими щипцами – металлом о металл, неповиновение исключено. Вернон; затем, вдоль широкой Сены в левом окне, мы въезжаем в Мант.
По адресу: Пляс де ля Репюблик, 6, обнаружилась стройплощадка. Приземистый многоквартирный дом стоял почти готовый и уже излучал уверенную невинность узурпатора. Grand Cerf? В самом деле, сказали мне в табачном киоске, старое здание стояло тут еще год назад. Я вернулся, чтобы взглянуть еще раз. От гостиницы осталась только пара каменных воротных столбов примерно в тридцати футах друг от друга. Я подавленно таращился на них. В поезде я не мог представить себе Флобера (воющего, как нетерпеливый пес? ворчащего? страстного?), который едет по тому же маршруту; теперь, на этом этапе паломничества, воротные столбы мешали мне вообразить жаркие свидания Гюстава и Луизы. Ничего удивительного. Мы любим помыкать прошлым, рассчитывая, что уж что-что, а свой безотказный frisson[170] мы от него получим. А с какой стати оно должно нам подыгрывать?
Я сердито обогнул церковь (одна звезда в мишленовском путеводителе), купил газету, выпил чашку кофе, прочитал про колбасника, fou d’amour, и решил вернуться следующим поездом. Дорога к станции называется «авеню Франклина Рузвельта», хотя реальность недотягивает до громкого имени. В пятидесяти метрах от конца дороги, слева, я увидел кафе-ресторан под названием Le Perroquet. Снаружи, на тротуаре, фанерный попугай с ядовито-зеленым оперением держал в клюве меню. У здания был один из тех ярких фахверковых фасадов, которые претендуют на старину, не всегда с полным основанием. Не знаю, стояло ли оно там во времена Флобера. Но вот что я знаю. Иногда прошлое может оказаться вымазанным в жире поросенком, иногда медведем в своем логове, а иногда – всего лишь промелькнувшим попугаем, чьи глаза с издевкой сверкнут вам из чащи.
9. Поезда играют незначительную роль в творческом наследии Флобера. Впрочем, это свидетельствует о точности, а не о предрассудке: действие большей части его произведений происходит до того, как английские землекопы и инженеры высадились в Нормандии. «Бувар и Пекюше» уже заходит краем в век железных дорог, но, как ни странно, ни один из этих несгибаемых летописцев не говорит вслух ничего об этом новом средстве передвижения.
Поезда встречаются только в «Воспитании чувств». Впервые они упоминаются как не слишком увлекательная тема для беседы на вечере у Дамбрезов. Первый настоящий поезд – и первая настоящая поездка – появляется в части второй, главе III, когда Фредерик едет в Крейль в надежде соблазнить госпожу Арну. Учитывая любовное нетерпение путника, Флобер обставляет дорогу с одобрительным лиризмом: зеленые равнины, станционные домики скользят мимо, как декорации, дым паровоза клубится тяжелыми хлопьями, которые сперва кружатся на фоне травы, потом рассеиваются. В романе есть еще несколько путешествий на поезде, и пассажиры кажутся вполне довольными – по крайней мере, никто не воет от скуки, как забытая собака. И хотя Флобер недрогнувшей рукой вычеркнул из стихотворения госпожи Коле строчку про дымок на горизонте, по его собственной сельской местности тем не менее (часть третья, глава IV) «тянулся горизонтальной полосой дым локомотива, точно гигантское страусовое перо, кончик которого улетал вдаль».
Только однажды мы догадываемся о том, что автор думает на самом деле. Пеллерен, художник из числа приятелей Фредерика, производитель законченных теорий и незаконченных набросков, неожиданно доводит до конца работу над одной из своих картин. Флобер позволяет себе улыбнуться в усы: «Она изображала Республику, или Прогресс, или Цивилизацию под видом Иисуса Христа, управляющего паровозом, который мчится по девственному лесу».
10. Предпоследние слова, произнесенные Флобером, когда он почувствовал головокружение, но не испытывал никакого беспокойства: «Мне кажется, я сейчас упаду в обморок. Хорошо, что сегодня; завтра, в поезде, это было бы совсем некстати».
11. Конец колеи. Сегодняшний Круассе. На месте флоберовского дома пыхтела целлюлозно-бумажная фабрика. Я забрел внутрь; мне охотно все показали. Я глазел на плунжеры, пар, чаны, поддоны для сбора воды – из какого мокрого мира выходит нечто столь сухое, как бумага. Я спросил свою провожатую, производят ли они бумагу для книг; она ответила, что они производят бумагу для чего угодно. Я понял, что экскурсия мало что даст воспитанию чувств. Над нашими головами по конвейеру медленно ехал огромный бумажный барабан, футов двадцать в ширину. Он выпирал из окружения, как намеренно диспропорциональная современная скульптура. Я заметил, что он больше всего похож на гигантский рулон туалетной бумаги; моя провожатая подтвердила, что это именно он и есть.
Выйдя из шумной фабрики, я попал в такой же громкий мир. Грузовики неслись по дороге, которой когда-то брели бурлаки; на обоих берегах реки лязгали сваебойные установки; ни одно судно не проходило мимо без гудка. Флобер уверял, что дом в Круассе некогда посетил Паскаль, а упорная местная легенда уверяла, что именно там аббат Прево написал «Манон Леско». Сегодня в Круассе не осталось никого, кто мог бы повторять эти выдумки, и никого, кто мог бы им поверить.
Падал хмурый нормандский дождь. Я подумал о силуэте лошади на дальнем берегу, о тихом всплеске рыбачьей лодки, выходящей на ловлю угрей. Разве угри могут выжить в этих безрадостных промышленных водостоках? Если могут, они будут пахнуть соляркой и моющими средствами. Я посмотрел вдаль против течения и вдруг увидел, как он дергается и пыхтит. Поезд. Я и раньше заметил рельсы, проложенные между дорогой и водой; сейчас, под дождем, они самодовольно блестели, и я машинально решил, что они предназначены для подъемных кранов на верфи. Но нет: даже в этом его не пощадили. В двухстах ярдах отсюда составляли товарняк, который был почти готов двинуться вдоль флоберовского павильона. Несомненно, проезжая мимо, он бы презрительно присвистнул. Возможно, он вез яды, клизмы, пирожные с кремом или товары для аптекарей и математиков. Мне не хотелось на это смотреть (ирония может быть и тяжеловесной, и жестокой). Я залез в свой автомобиль и поехал прочь.