На днях я разговорился с одним из таких школьников. Я возвращался домой раньше обычного, в вагоне было почти пусто, и, к моему удивлению, напротив меня сидел с учебником французского на коленях аккуратный, прилежный мальчик в форме той же школы, где учился я сам. Было ему, наверное, лет четырнадцать, и чем-то – или мне померещилось? – он смахивал на меня в том же возрасте: каштановые волосы, вздернутый нос, угревая сыпь. Не берусь утверждать, будто меня посетило какое-то глубинное метафизическое ощущение параллельных вселенных; скажу без затей: мне стало любопытно.
Но как, черт возьми, обратиться к двойнику, который моложе тебя более чем вдвое? Я чувствовал, насколько его мир далек от меня в сравнении с миром моей дочери. Может, спросить насчет книжки? Нормально ли сразу сказать, что я учился в той же школе? Или лучше поинтересоваться: неужели занятия боксом по-прежнему обязательны до четырнадцати лет? Все это казалось мне льстивым, но ведь разговоры с подростками неизбежно скатываются к такой ноте; нет, лучше с этого не начинать.
Поезд, отъехав от «Престон-роуд», набрал скорость и притих. Я кашлянул.
– А ведь эта линия когда-то тянулась до «Верни-Джанкшн», можешь себе представить?
Мальчуган поднял глаза, огляделся, не нашел никого другого, с кем я мог бы говорить, и уставился на меня. Я как-то беспомощно кивнул на лиловую схему ветки, висевшую у меня над головой.
– Ты знал, что эта линия, «Метрополитен», когда-то тянулась до «Верни-Джанкшн»?
Он вновь уставился на меня, стрельнул глазами на схему, а потом, разглядев ее повнимательнее, лишний раз убедился в том, что давно знал: такая станция на этой линии не значилась.
– Вы – того, что ли?
– Прошу прощения?
Я не верил своим ушам. Не иначе как он подумал, что я не в себе и потому выдумываю несуществующие станции. С виду обычный, вежливый мальчик.
– Гомосек?
Боже милостивый, он не шутил!
– Естественно, нет. Я счастлив в браке, у меня маленький ребенок. Просто…
– Ну да, все вы такие, разве нет?
– В смысле?..
– Счастливы в браке. Думаете, это вас излечит, да? Успокоит, отвлечет от журналов для культуристов. Вот только эта старая белиберда не работает, верно? Опять на мальчиков заглядываетесь, ага? – Выдержав паузу, он презрительно добавил: – Учитель.
– Послушай…
– Да вы не подумайте, я без предрассудков, мне по барабану, чем вы там занимаетесь. То есть, если я вас отшил, это совсем не потому, что меня моральные принципы сдерживают. Просто дело вкуса, верно? Один другому не указчик: мне – арбуз, тебе – свиной хрящик.
Господи, это уже переходило все границы. Мелкий херо… (ну ладно, может, и нет). Прежде всего, он заблуждался; что еще хуже – он был абсолютно хладнокровен и неплохо подкован. Я поймал себя на запоздалой мысли: готов поспорить, у него уже был секс. Сколько их нынче развелось – самоуверенных задротов. Боже, он меня достал. Ну, то есть мне всего тридцатник, я в самом соку… я, а не он. Это мне положено быть опытным, но не косным. Это мне положено быть гибким и вместе с тем принципиальным.
Теперь он пялился в окно на новую больницу-многоэтажку вблизи огромного спорткомплекса. Сверху ворота для американского футбола выглядели куцыми, как хоккейные, а хоккейные ворота – как ватерпольные. Тут и там над самой землей висели лоскуты предвечернего тумана.
– По-моему, мне следует объясниться, – сказал я на тон выше, чем хотел. – Думаю, ты…
– Слушайте, – перебил он, отворачиваясь от окна, – хватит. Ответ по-прежнему «нет» и всегда будет «нет», так что кричать бесполезно. Я собираюсь полистать учебник, но, если вздумаете ко мне приставать, предупреждаю заранее: мои шансы дотянуться вон до той штуковины достаточно высоки.
На случай, если я не понял, он указал подбородком вверх – на ярко-красную ручку стоп-крана.
После этого он вернулся к своей книжонке, а я – к своему негодованию. Через некоторое время я успокоился. В конце-то концов, разве со мной в отрочестве не бывало случаев, когда пухлые нетрезвые дядьки начинали допытываться, чтó нам задано; когда полубездомные хамы пытались соблазнить меня сигареткой на линии «Бейкерлу», а чьи-нибудь тощие колени втискивались мне между бедер в давке вечернего часа пик? Но, приходя домой в состоянии жуткой подавленности, я никогда не делился с родителями в силу какого-то беспричинного, но искреннего чувства вины. Так что реакция этого мальчишки, хотя и ошибочная, была мне понятна; но откуда в нем столько апломба? Теперь он явно предвкушает, как придет домой и будет, паясничая, пересказывать наш разговор в кухне (она же столовая) перед своей разведенной мамашей в ожидании модного нынче отцовского визита, к которому приурочен французский луковый суп, какой в былые времена подавали в ресторане «Свиная ножка», что в «чреве Парижа».
На подъезде к станции «Пиннер» мальчишка захлопнул свой учебник, открыл кейс, демонстрируя самоучитель игры на гитаре и свежий номер еженедельника «Тайм-аут», убрал книжку и встал. Меня юнец игнорировал, пока не оказался в центральном проходе; там он обернулся, едва заметно склонил голову, адресовал мне улыбочку, не по возрасту высокомерную, и шепнул:
– Заднеприводный.
Если бы не моя сдержанность, я бы… я бы… ну, я бы, конечно, не сдержался.
Гневно выбежав со станции, я метнулся через пешеходный мост, как саблей полосуя зонтиком выпуклые крашеные заклепки, а затем, продолжая внутренне кипеть, поплелся восвояси.
И что самое смешное: придя домой в состоянии жуткой подавленности, я не стал делиться с Марион.