В одной, в общем-то, благополучной семье совсем перестал чувствоваться дух праздника. Что только ни делали — мандарины покупали килограммами, ели их пока десны не начинало сводить; ёлку каждый год приобретали новую — то пушистую норвежскую, то стильную серебристую «под хром». Наряжали строго в соответствии с рекомендациями из глянцевых журналов: один год — в стильные бархатные бантики, другой — в экологичные деревянные игрушки ручной работы. Один раз, отчаявшись, даже на Бали слетали — думали, от экзотики радости побольше будет. Ан нет — и под пальмой, потягивая мохито, чувствовали ту же пустоту, что и в городской квартире. Всё было не то, не так и не там.

Ни подарки не радовали (даже тот умный робот-пылесос, который сам включался и засасывал оливье с ковра), ни шестиярусный заказной торт от лучшего кондитера города. Сидели за столом с каменными лицами: салатик поедят, президента послушают, шампанским чокнутся с таким звоном, будто погремушки звякнули — а радости ноль. Салют самый дорогущий, с огромными разноцветными шарами, похожими на фантазии сумасшедшего алхимика, запускали — ну покричат «ура», пока в небе висит это рукотворное сияние. Но едва последние искры гаснут, а пепел осыпается на заснеженные крыши, наступает такая тоска, что хоть спать иди, хоть на край света беги.

Вот и сидели они все, от мала до велика, вчетвером перед телевизором, беспрестанно щёлкали пультом, перескакивая с канала на канал, словно надеялись, что там, за стеклянным экраном, мелькнёт та самая, утерянная ими настоящая радость. А за окном в это время тихо шуршал снег, и ветер постукивал в стекло веткой старой рябины, будто пытаясь что-то сказать, но его никто не слушал.

Подсказали им, наконец, добрые люди — а может, соседка тётя Таня, у неё всегда что ни совет, то к месту и вовремя — что дело тут, возможно, неспроста. «Вам бы, — сказала она, поправляя бигуди, — к психологу обратиться. А то, не ровен час, это болезнь какая заразная!» И правда — вся семья, словно гриппом, печальными лицами болела. Даже дед Пётр, обычно бодрый, сидел, уткнувшись в тарелку с селёдкой под шубой, и вздыхал так громко, что качались шторы. А Катька, которая обычно в Новый год от восторга не могла уснуть до утра, скучала, рисуя пальцем на запотевшем стекле грустные смайлики.

И никто из них не замечал, что в углу антресолей тосковала, покрываясь пылью, старая картонная коробка с игрушками. А из щели в крышке пробивался едва уловимый, тёплый свет, и пахло оттуда почему-то не пылью, а мандаринами, и чем-то таким далёким и добрым, что уже почти все успели позабыть.

Был бы у них домовой — наверняка всё давно решилось бы. В старые времена ему бы и бороду завязали ленточкой, и блюдечко с молоком поставили — он бы уж постарался, праздник в дом вернул. Но домовых в их стерильной новостройке, увы, не водилось... Что ж, на нет и суда нет.

Пошли в самый лучший и дорогой медицинский центр, больше похожий на космический корабль: хрустальные люстры, бесшумные лифты и пахнет не больницей, а деньгами и антисептиком. Пока молодёжь — Анна с мужем Александром— уверенно шагали к самому модному психологу в кабинет с панорамными окнами, дед Пётр застрял в регистратуре. Не любил он этих врачей в белых халатах, хоть и был записан на семейную терапию «для галочки».

А в регистратуре сидела бабулька — не простая, а в фирменном жилете, но с такими хитрыми, ясными глазами, будто насквозь всё видела. Дед сначала ворчал про «очередь и бумажку», а через пять минут они уже как старые знакомые о жизни беседовали.

— Коленки-то болят? — спросила бабулька-регистратор, поправляя очки на цепочке. — А ты хрену натри, мёдом разведи...

Постояли, поболтали полчасика — на жизнь, на цены пожаловались.

— Дети-то у меня хорошие, да шибко бестолковые, — рассуждал дед, разминая спину. — Всё купить норовят, а теплоты в доме давно уж нету. Работают оба, как будто все деньги в мире заработать собрались. Внучку и ту дома не увидишь: няня пришла, забрала, привела; в бассейн, на английский да на секции разные — только и успевай бегать. А детство у ребёнка — вжик! — и проскочит. Какая уж тут радость? Сиди, дед Петь, в окно смотри да телевизору пультом мозги переключай. Вот и вся причина. А они по докторам шастают.

— Так, а ты им на что? — строго спросила бабулька, понизив голос. — Старшие должны молодых уму-разуму учить, а не в телевизор целыми днями пялиться. Дам я тебе адресочек один. — И, оглянувшись, сунула ему в руку потрёпанную бумажку, пахнущую корвалолом и мятными леденцами. — Как лечение от нашей психички не поможет, так и отвезёшь родных своих в деревню Глухово, к бабке Агафье — она уж отшепчет. Да не боись: витаминок вам пропишет докториха и на следующий сеанс зазывать будет. Оно это дело не быстрое. Она вас естеством лечить будет, а мы колдовством попробуем, — и подмигнула так многозначительно, будто только что посвятила его в великую тайну.

Дед Пётр спрятал бумажку в карман, чувствуя себя заговорщиком. А бабулька тем временем достала из-под стола маленький мешочек с сушёной мятой и незаметно сунула ему в другой карман, шепнув: «На вот чай, для началу…»

Так и случилось, как та бабулька-регистратор предрекала. Витамины на всю семью выписали — хандру осеннюю лечить, мол, — и опять жизнь закрутилась с удвоенной силой. Только теперь к рабочим графикам и детским секциям прибавилась ещё и еженедельная семейная терапия у модного психолога. Вырваться надо, отпроситься, пробки пережить — целая операция. Сходили раз-два, вроде полегчало, а потом Катька на танцах подвернула ногу, у Анны аврал на работе, и снова все закрутились в беличьем колесе будней.

Дед Пётр, достав из комода заветную бумажку, робко предложил до той деревни доехать — «просто посмотреть, что да как». Но кто ж его, старого, слушать-то будет? «Пап, ты лучше отдохни, — только и сказала дочь, целуя его в щёку. — Мы всё устроим». А зять так и вовсе отмахнулся.

Так бы и катились дальше по накатанной колее, если б на утреннике в Катюшином саду не случилось маленькое чудо. Вернее, оно чуть не случилось — но сорвалось. Катька, одетая снежинкой, в самом ответственном месте выступления должна была позвонить в золотой колокольчик, но от волнения и усердия великого выпустила его из рук. И не просто уронила — отскочил тот самый язычок, маленький, блестящий, и закатился куда-то под ёлку.

Пока дед, единственный из семьи, кто смог прийти на утренник, пробирался через лес видеокамер и разряженных родителей, проблему уже «устранили». Воспитательница нашла язычок, вставила на место и, щёлкнув, вернула колокольчик внучке. «Всё в порядке, Катюша, продолжай!

Но беда-то в том, что всё было не в порядке. Катька, вся в слезах, упрямо твердила, вытирая кулачком глаза:

— Он не так звенит! Совсем не так! Его подменили! Всё волшебство высыпалось!

Молодёжь, сущеглупая в своей практичности, собралась опять было к докторице бежать — «это же травма, нужна помощь специалиста!». Да кто ж перед самым Новым годом-то запишет? Все талоны разобраны. Вот тут-то Анна и вспомнила про ту самую бабку-волшебницу из разговора отца. «Может, действительно отшепчет? — неуверенно предложила она. — Ребёнок совсем извёлся».

Катька и правда с лица спала, глазки потухли, последнюю улыбку потеряла. Ходила за всеми хвостиком и тихонько всхлипывала. Так, смотри, совсем на слёзы изойдёт.

И вот вся семья, нагруженная сомнениями и аптечными успокоительными, втиснулась в машину. Дед Пётр сидел на переднем сиденье с видом победителя и тайком проверял в кармане заветный бумажный клочок с адресом. А за окном уже начинало темнеть, и в густеющих сумерках первые гирлянды зажигались как-то нерешительно, будто и сами не верили в своё сияние.

Бабка та — один в один с регистраторшей из клиники оказалась. Близнецы, что ль? Та же пронзительная внимательность во взгляде, те же морщинки-лучики вокруг глаз. Только вместо белого халата — цветастый платок и валенки беленькие с яркой вышивкой.

— А, вот и гости в дом, недаром Мурочка моя с утра намывалась! — встретила она их на пороге избы. — Ну, заходите, не стесняйтесь, раз уж выбрались.

Посмотрела на понурое семейство — на Анну с уставшим лицом, на Александра, листавшего на телефоне рабочий чат, на деда Петра, виновато ёжащегося в дверях, — и, не говоря ни слова, потащила всех в горницу. Катерине сразу волшебную куколку из пёстрых тряпочек подарила да петушка на палочке. И глядь — ребёнок, который несколько дней ходил как в воду опущенный, вдруг улыбнулся! Впервые за долгое время её смех, звонкий и чистый, прозвучал в стенах этого старого дома.

А вот со взрослыми бабка Агафья говорила строго, без церемоний. Каждого на косточки разложила:

— Очаг семейный беречь уж забыли как, — ворчала она, расставляя на столе глиняные кружки. — Вместо сердца — планировщик задач, вместо разговора — телефоны ваши. Ни минуточки свободной друг для друга не находите, все в своих экранах уткнулись, как только тапки наденут. Откуда в такой семье счастью взяться? Оно тишины просит, и внимания, а вы его — уведомлениями стрикаете да авралами убиваете.

Деду, конечно, тоже досталось на орехи:

— А ты, старый, чего отнекивался? Я тебе полгода назад знак подавала — ворона в твоё окно стучалась, настойчиво так. А ты всё от телевизора своего оторваться не мог, обиды копил, как старый крот зерно.

Но на то и бабушки — пусть и не родные. Пропесочат, поругают, а потом и надежду дадут, советом одарят. Выпив душистого чаю, Агафья вынесла из тёмного угла маленький холщовый мешочек.

— Знаю я одно средство волшебное от этого недуга, — сказала она, развязывая тесёмку. — Вы свою радость купить хотите, а её, глупые, выращивать надо, как самое деликатное растение. К празднику не зря люди загодя готовятся. Вот вам шишка. Не простая, а с самой главной новогодней ёлки страны. Слышишь, Катерина? Это я тебе рассказываю, чтоб ты потом следила, как правильно. Это мы вам праздник растить будем.

Она положила на стол тёмную, смолистую шишку.

— Горшок возьмите большой, самый красивый, да чтоб без рисунка. Каждый должен на нём нарисовать чего душа захочет. Это первое задание вам.

— Ой, я такую технику знаю! — оживилась Анна. — Визуализация желаний называется. Мы с девочками так из модных журналов красивые картинки вырезали и в альбом клеили — машины, путешествия...

Бабка Агафья только фыркнула:

— Ты, милая, не картинки клеить, а душу свою на горшке изобразить должна. А то опять в «хочу» упрёшься, а не в «радуюсь».

Катька же уже тянула маму за рукав, наперебой спрашивая, где взять краски и можно ли горшок блёстками и наклейками украшать.

— Вот, значит, и вы свои желания туда рисуйте, да лепите, да думайте, чего малевать будете. Горшок — чай, не резиновый, — продолжала бабка. — Земельку с речным песком смешайте, да шишку с песенкой новогодней посадите. Она живая — и всё слышит. С ней разговаривать надо, рассказывать, как день прошёл, а то не прорастёт ваш Новый год, так в горшке и останется шишкой сухой. И чтоб слова худого у горшка даже думать не могли. Вот проклюнется у вас семечко — считай, маленький праздник случится. Стол накройте скромный, подарочки самодельные подарите.

— А как поймём, что проклюнулось? — скептически спросил Александр, всё ещё не отрываясь от смартфона.

— Увидишь, не пропустишь, — таинственно ответила старушка. — Как первые иголочки выпустит, так побольше уже праздник устроить можно. Самых близких друзей зовите, подарками обменяйтесь, поздравляйте друг друга — пусть и без радости, через силу. Это заболеть скукой быстро, а лечиться долго придётся. А в третий раз, когда росток окрепнет, уже и нарядить ёлочку можно будет. Вот тогда к вам Новый год и придёт — настоящий, ваш собственный.

Ехали домой молча. После кабинета психолога становилось легко и просторно, а после бабки Агафьи — будто тебя граблями прошлись против шерсти, зато честно. Хорошо хоть, без мата обошлось.

Денег с них старушка не взяла, только проводила до калитки и сказала:

— Счастьем своим поделитесь с другими обязательно — вот и будет ваша мне оплата.

А чем делиться, если в душе пусто? Сидели они в машине и смотрели на тёмную шишку в бархатном мешочке. Катька крепко сжимала в руке тряпичную куклу. И, возможно, впервые за долгое время все они думали об одном и том же.

Зять у деда Пети — мужик серьёзный, начальник отдела в солидной фирме — молчал всю дорогу, уставившись в лобовое стекло. Все думали, что злится на потраченное время. Ан нет — не зря он молчал. Прямо перед домом неожиданно свернул в огромный хозяйственный гипермаркет. Вышел, через полчаса вернулся с тележкой, в которой лежал самый большой керамический горшок, что он смог найти, мешок специального грунта, керамзит для дренажа, и — что всех особенно удивило — удобрение для хвойных пород и брошюра «Выращиваем ёлку на подоконнике». Видно, проникся по-настоящему, подошёл к вопросу с своей обычной основательностью.

Дома развернулось настоящее таинство. Всё сделали по уму и по науке, как бабка наказывала. Шишку на белый лист бумаги положили, хором спели «В лесу родилась ёлочка» — Катька так старалась, что аж покраснела. И стали ждать. Ждали до тех пор, пока из шишки не посыпались мелкие, с ноготок, семечки с крохотными крылышками. Каждое казалось каплей застывшего солнца.

Потом всех «отправили в горшок» — не в прямом смысле, конечно. Каждый положил в землю по семечку, загадав своё самое заветное желание. Дед, к всеобщему удивлению, нацарапал на горшке корявый домик с трубой — «чтоб волшебство общим было, а не только детским».

И вот теперь на кухне у них, рядом с кофемашиной, стоит этот пёстрый горшок, накрытый пищевой плёнкой. То дед Пётр, притворяясь, что чайник проверяет, заглядывает под полиэтилен, то Катька подбегает и шепчет кукле: «Смотри, моё семечко уже набухает!» Мама Аня альбомы свои студенческие нашла, вырезала картинки — не машины и пляжи, а смешные рожицы и сердечки.

А как проклюнулись ростки — так, считай, под самый Новый год и вышло. Нежные, изумрудные, с капельками смолы на кончиках. Счастья на целый ельник привалило! Все взошли — куда им столько? Места в одной квартире на всех не хватит.

Вот и пришлось друзей и соседей звать — тех самых, с которыми годами лишь в лифте пересекались да головами кивали в знак приветствия. Собрались, сказку про волшебную шишку рассказали. Пока пересаживали малышей по отдельным горшочкам, стол накрывали да шампанское разливали, только и разговоров было — как они весной соседний пустырь этими ёлочками засадят, все вместе.

Может, кто потом и откажется, дела найдутся — да это уже совсем другая сказка будет. А пока что в их доме, среди бела дня, пахнет хвоей и мандаринами, а за окном — самый обычный, ничем не примечательный зимний вечер. Но почему-то кажется, что он самый волшебный за последние много-много лет.