Сперва кикимора и не поняла, чего это вокруг неё дамочка тонконогая в дублёночке тонкой, цвета странного, колготится. И главное, головёнку эдак набок завернула, а сама глазищами так и стрижёт, так и стрижёт! И главное, кикимора тоже вроде — а вроде и нет. Модная, что куда там, фифа городская!

А Маруська в парке на лавочке устроилась, ноги гудят, живот от голода подводит — устала! Даром что нечисть, а тоже ведь потребности имеет. Эх, сейчас бы хлебушка того, что лесник на тропах для неё раскладывал... А то пусть бы и сухарика ржаного, тоже вкусно, в воде размочила бы...

— Ты чего, милочка, на лавочке сиднем сидишь? — вдруг раздался над ухом сладкий голосок. — Так и отморозишь чего ненароком.

Маруська вздрогнула. Перед ней стояла та самая дамочка, с билборда, в дублёнке нежно-бирюзового оттенка. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не дублёнка, а болотная ряска особая, сотканная с таким искусством, что и не отличить.

— А тебе какая печаль? — буркнула Маруська, прикрывая корзинку с сокровищами. — Иди своей дорогой, куда шла.

— Ой, какая нелюдимая! — всплеснула руками незнакомка. — Я ведь помочь хотела. Вижу — сестрица по цеху. Я — кикимора Маркиза III Болотная, креативный отдел счастья, улица Тенистая. А тебя как величать-то?

Маруська с изумлением уставилась на визитку, которую ей протянули. Бумажка блестела, пахла дорогими духами с нотками ила.

— Маруська я... Бородинская... — нехотя пробормотала она. — А это... чего за отдел такой?

— Ах, милочка, это же наша новая форма существования! — оживилась Маркиза. — Мы, городские нечистики, переквалифицировались. Не пугать людей, а создавать им настроение. Я, например, арт-директор. Регулирую блеск гирлянд, подсказываю, где красивее ёлку поставить... А ты чего это в корзинке носишь? — с профессиональным интересом заглянула она под веник.

— Это я... гостинцы родне, — съёжилась Маруська. — На сходку еду, старейшину провожать.

Маркиза подняла искусно нарисованную бровь.

— Гостинцы? Детский плач, чью-то ярость и... ой, это же жадность, жирная-то какая! Да ты, сестрица, по старинке работаешь!

— А как же иначе? — вспылила Маруська. — Силы-то уходят, болотца мелеют! Я еле-еле набрала, что люди по дороге растеряли...

— Устарелый подход, дорогая! — покачала головой Маркиза. — Зачем собирать то, что люди и так выбрасывают? Надо помогать им это... э-э-э... перерабатывать! Смотри.

Она грациозно провела рукой по воздуху, и блестящая капля чьей-то утренней тоски, висевшая на ветке, превратилась в крошечную сверкающую снежинку.

— Видишь? Было ненужное, стало украшение. А ты со своей корзинкой как попрошайка какая!

Маруська смотрела то на сияющую снежинку, то на свою скромную корзинку. В глазах её боролись обида, голод и проблеск надежды.

— Да я... я просто к родне спешу... — потупилась она. — А без гостинцев меня и на порог не пустят. Изгои мы с банником...

— Банник?! — всплеснула руками Маркиза. — Да у нас в отделе банник — главный по атмосфере! Места в каминах распределяет, уют настраивает! Сестрица, да ты в каменном веке живёшь!

Она внимательно оглядела Маруську с ног до головы, от старого тулупа до драного веника.

— Слушай, а не хочешь к нам? — неожиданно предложила Маркиза. — У нас как раз вакансия есть. Специалист по... хм... сбору негативных эмоций с последующей трансформацией. С окладом, соцпакетом... Ну, ты понимаешь. Холодец элитный каждый день, красные ленты — без ограничений.

Маруська замерла. В её уставшей голове смешались образы: высохшее болото и сияющий городской парк, ворчание старейшин и болтовня этой странной, но такой холёной кикиморы...

— Я... я не могу... — прошептала она. — Родня ждёт. Семейный долг...

Маркиза вздохнула, достала из сумочки ещё одну визитку и сунула её Маруське в рукав.

— Держи. Если передумаешь... Мы на Тенистой, в дупле старой липы. Спроси любого — все знают. — Она повернулась уходить, но на прощание добавила: — И веник смени, дорогая! С таким в нашем отделе делать нечего!

Маркиза вдруг замерла, потом щёлкнула пальцами с таким изяществом, будто не в варежках была, а в кружевных перчатках.

— Эх, была не была! — воскликнула она. — Раз уж ты такая упрямая, родню свою хоронить попёрлась, хоть логистику тебе правильную выстроим. Без нас, я смотрю, ты тут в трёх соснах заблудишься.

Она достала свой телефон — не ворованный, а собственный, новенький — и быстренько набрала номер.

— Степан Степаныч? Это Маркиза. Да, да, насчёт груза... Нет, не мебель, посерьёзнее. Кикимору бородинскую, Марусей звать, к полесским болотам нужно транспортировать. Срочно. Груз... хм... ценный, но специфический. С гостинцами. — Она многозначительно подмигнула Маруське. — Да, ясно. Ждите звонка.

Положив трубку, Маркиза деловито ткнула в свой телефон, и через секунду Маруськин потрёпанный аппарат, лежавший в корзинке, радостно вспыхнул и завибрировал, поймав дарёный вай-фай.

— Так, милочка, сейчас с тобой мой коллега свяжется. Лесовичок Степан Степаныч, лучший логист в трёх измерениях. Он тебе не только маршрут проложит, но и проходы через людские поселения подскажет, где ни один патруль не заметит.

Маруська с изумлением смотрела на оживший телефон. На экране высветилось лицо — бородатое, мшистое, в шапке из настоящего лесного лишайника.

— Маруся ты, что ли? — раздался из телефона хриплый, но доброжелательный голос. — Слушай сюда. От Минска тебе надо ехать до станции Молодечно. Там электричка утром и вечером на Парафьяново идёт. Садись в последний вагон. Там, где бабушки с лукошками — там и тебе место.

Маруська, раскрыв рот, кивала, стараясь запомнить.

— От Парафьяново, — продолжал лесовичок, — пешком через кладбище старое. Не бойся, там все свои. У крайнего дуба с дуплом — направо, по тропе заячьей. Она тебя выведет к болотам вашим полесским. А там уж тебя сродственники встретят. Скидываю тебе всё озвученное файлом, если что забудешь — не беда, там подсказку найдёшь.

— Благодарствую... — прошептала Маруська, чувствуя, как камень спадает с души.

— Не за что, сестрица, — улыбнулась Маркиза. — Мы, нечисть новая, должны держаться вместе. Ну всё, удачи! А мы тут пока без тебя атмосферу городскую налаживать будем.

И она скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф из запаха болотных цветов и дорогих духов.

Маруська сидела на лавочке, сжимая в одной руке телефон с проложенным маршрутом, а в другой — Маркизины визитки. Покрутив их в сухой своей лапке, всё ж сунула в корзинку: красивые шибко, пахнут очешуительно — будет чем перед сестрицами похвастаться! У них, поди, знакомцев таких отродясь не водилось, одни только водяные, да пьявки, да лягухи бородавчатые.

Только собралась подняться, как вдруг — хлоп! — прямо ей на колени плюхнулся пластиковый контейнер, ещё тёплый и благоухающий таким ароматом, что у Маруськи слюнки потекли. А мимо на крупной галке верхом пронёсся большеглазый дух, крикнул на лету: «Смачна есцi!» — и исчез за деревьями.

«Вот тебе и глупые галки, — с уважением подумала Маруська, прижимая к груди нежданный дар. — Работают, оказывается, в службе доставки».

Приободрившись, она заковыляла обратно к вокзалу, на ходу приоткрывая крышку. Пар так и повалил! Уже в электричке, устроившись на своём месте в хвосте поезда, Маруська разглядела содержимое: стопка румяных, золотистых драников, а к ним — баночка сметаны, да не простая, а с укропцем!

Там ещё и ложка нашлась — белая, красивая, такую и в дорогу удобно взять, было б только чего наворачивать! У Маруси, благодаря новым друзьям, сегодня было чего, она принялась за трапезу. Хрустящие снаружи, нежные внутри, картофельные оладьи таяли во рту. «Вот это, я понимаю, вкуснотища! — думала она, с наслаждением заедая драники жирной сметаной. — Не чета нашим болотным корешкам».

Под стук колёс, с сытым желудком и новым контейнером в корзинке, путешествие уже не казалось таким утомительным. Маруська смотрела в окно на мелькающие огни и думала, что мир, оказывается, полон неожиданных помощников — стоит только перестать ворчать и дать им шанс. Так она, сытая и счастливая, и придремала под мерный перестук, убаюканная теплом драников в животе. Проснулась, лишь когда вагон замер, а вокруг засуетились люди, собирая вещи.

— Конечная! Молодечно! Все выходим! — пронеслось над ухом.

Маруся метнулась к двери, сгребая в охапку корзинку и веник. Сумерки сгущались над перроном, фонари отбрасывали на землю бледные жёлтые круги. Она пустилась бежать, подбивая валенками, к единственной электричке, стоявшей на соседнем пути. Контролёрша уже подносила свисток к губам, когда Маруся втиснулась в тамбур, запыхавшаяся, но торжествующая.

Ехали в этот раз долго, но собирать в вагоне было нечего — вымотанные за день люди спали, осунувшись, на пластиковых сиденьях, а тьма смотрела на них в окна.

В Парафьяново Маруська вышла в настоящую, густую, почти деревенскую темноту. Фонарей тут не было — только бледный месяц из-за туч и снег, хрустевший под ногами. По инструкции Лесовичка нужно было идти через кладбище. Маруся, кряхтя, подтянула ремень потуже и зашагала по просёлочной дороге.

Кладбище встретило её скрипом обледеневших ветвей и тишиной, густой, как кисель. «Свои тут, свои...» — шептала она себе под нос, пробираясь меж заснеженных холмиков. Свои спали тихо, не их время было. Цмоки зимой летать не любят. У крайнего дуба, того самого, она остановилась. На мгновение ей показалось, что из дупла на неё смотрит пара блестящих глаз. Но нет — просто луна отразилась в замёрзшей смоле.

Повернув направо, на заячью тропу, Маруся вдруг почувствовала знакомое, родное — влажное дыхание болота. И тут же из предрассветного тумана выплыли трое. Высокие, тенистые, с длинными мокрыми волосами и бледными, как лунный свет, лицами. Сестрицы.

Одна из них выступила вперёд.

— Маруська? Хіба і праўда ты? А мы ужо думалі, ты ў людзях прапала. Зусім ад рук адбілася!

— Я... я гостинцы принесла, — выдохнула Маруся, снимая с плеча корзинку. Усталость свинцовой тяжестью давила на плечи.

Вторая сестра, помоложе, прошипела с насмешкой в голосе:

— Гасцінцы? Зноў бусічкі шкляныя да фанцікі?

Но когда Маруся с гордостью подняла крышку, сестрицы так и ахнули. В корзинке, среди мха и шишек, переливались невиданные сокровища: комок детского плача, уголёк чужой ярости, тягучая сопля тоски и — самое главное — сверкающий кристалл зависти. И визитки две, с агроменными золочёными буквами, это вам не хухры-мухры, это важные деловые связи! И пахло от всего этого не болотной гнилью, а... городом да духами дорогими, Маркизиными. Перс-пек-ти-ва-ми большими пахло!

— Гэта... гэта адкуль? — прошептала старшая сестра, не сводя глаз с сияющей коллекции.

— От новых друзей, — просто сказала Маруся. И впервые за долгие годы посмотрела в глаза своим сестрам не как провинившаяся изгнанница, а как равная. — Много чего расскажу. Но сначала — к Старейшине. Время не ждёт.

Кикиморы переглянулись. Хихикнули ехидно. Маруська предпочла сделать вид, что не заметила, но в сердце закралось нехорошее предположение: уж не устроили ли ей эти кикиморы паршивые — ой, сестрицы-красавицы, то ись! — какую подлянку? Уж не прислали ли депешу липовую, просто чтобы поглумиться? Но не успела Маруська сердито спросить, что смешного-то, как старшая сестрица, козья морда ехидная, просипела:

— Ну чаго стаіш як нерадная? Альбо не памятаеш, як дадому дабрацца? — и в её глазах так и заплясали весёлые чёртики.

Маруська уже собралась огрызнуться, как из тумана послышался громкий хруст веток и недовольное хрюканье. На поляну, ломая кусты, вывалился громадный кабан. Не просто кабан, а целая ходячая гора с бивнями, похожими на коряги, и шерстью, в которой запутались прошлогодние папоротники. К его мохнатой спине были приторочены... розовые салазки, украшенные болотными цветами и поблёскивающими крышечками от пивных бутылок.

— Ну што, сястрычкі, пагналі? — младшая кикимора грациозно вспорхнула в сани и устроилась, будто в карете. — Кабанас у нас сёння ў добрым настрое.

Кабан с незамысловатым именем Кабанос злобно щурил маленькие глазки, рыл землю копытом и дышал паром, явно не разделяя всеобщего веселья.

— И... и это что такое? — выдавила Маруська, с опаской глядя на транспорт.

— Прагрэс, сястрыца! — весело крикнула средняя, усаживаясь рядом. — Не пешшу ж нам, панначкам, шлёпаць! Садзіся, не бойся, ён толькі з віду сярдзіты.

Маруська, кряхтя, втиснулась в сани, прижимая к себе драгоценную корзинку. Внутри оказалось на удивление удобно, если не считать того, что кислотно-розовый цвет резал глаз.

— Ну, Кабаносік, паехалі да бабулі! — хлопнула старшая сестра кабана по крупу ладонью.

Тот фыркнул, из его ноздрей вырвалось два клуба пара, и сани рванули с места так, что у Маруськи заложило уши. Кабан понёсся по заснеженной тропе с скоростью экспресса, виртуозно объезжая кочки и пни, при этом громко и недовольно хрюкая.

— Он... он всегда такой буйный? — перекрикивая ветер и хрюканье, спросила Маруська.

— Вой, да гэта яшчэ нічога! — засмеялась младшая, цепляясь за Маруську. — У апошні раз, калі мы ехалі па журавіны, ён так звар’яцеў, што ўлупіўся ў лісінаю нару! Там такі вархал стаяў!

Сани подпрыгнули на кочке, и Маруська едва не вылетела. Она вцепилась в борт мёртвой хваткой, думая лишь о том, что путешествие в электричке было куда безопаснее. Кабанос, между тем, видимо, решил, что едут слишком скучно, и внезапно сделал вираж вокруг старой сосны. Сани накренились, заскрежетали по снегу, и из-под полозьев во все стороны полетели комья снега и прошлогодние шишки.

— Трымайцеся, красунькі! — орала старшая сестра, радостно взмахивая своим мокрым рукавом. — Хутчэй!

Маруська, бледная как полотно, уже пожалела, что не осталась в городе с Маркизой. Она закрыла глаза и только молилась болотным богам, чтобы это безумное путешествие поскорее закончилось.

Когда сани наконец резко затормозили у самого края бескрайней, туманной трясины, Маруська вылезла, пошатываясь. Ноги её подкашивались.

— Ну што, успомніла дарогу? — ехидно спросила старшая кикимора, поправляя свои растрёпанные космы.

Маруська только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она посмотрела на Кабаноса. Тот, удовлетворённо хрюкнув, принялся выкапывать из-под снега коренья, как ни в чём не бывало.

«Нет, — твёрдо решила про себя Маруська, глядя на спины удаляющихся сестёр. — После всех этих дел я обязательно найду ту самую липу на Тенистой. Хоть на велосипеде, хоть пешком. Потому что с такими родственничками и врагов не надо».

Маруська, отдышавшись после лихой кабаньей гонки, посмотрела вслед сестрам, лихо скачущим по точкам, потом — на розовые сани. «Нет уж, — мысленно фыркнула она, — на своих двоих дошкандыбаю в следующий раз!»

Она присела на корточки у самой кромки трясины и принялась стаскивать валенки. Те, отсыревшие и разбухшие, неохотно поддавались, словно не желая отпускать свою хозяйку в родную стихию. Наконец, с обеих ног с глухим чмоком слетели грязные колобки валяной шерсти. Маруська выпрямилась, сунула валенки за пояс, стянула с головы платок и, сделав глубокий вдох полной грудью, ступила босой сучковатой лапкой в болотную жижу.

Тёплая, почти парная жижа обняла её ступни, залезая в каждую трещинку на иссохшей коже, омывая дорожную усталость. Маруська шлёпала по топи, оставляя за собой цепочку пузырей, и с каждым шагом к ней возвращались силы, а в памяти всплывали забытые тропки. Она шла, не глядя под ноги, ведомая чутьём, как лосось идёт на нерест. Обходила зыбуны, с лёгкостью перепрыгивала с кочки на кочку.

Наконец, в клубящемся над водой тумане, показался большой, поросший багряным мхом кочкарник, испещрённый тёмными входами. У самого крупного из них, обрамлённого толстыми корнями, словно занавесками, Маруська остановилась. Отсюда, из глубины, тянуло запахом сушёных трав, старой влажной земли и слабым, едва уловимым ароматом печёной репы. Маруська на мгновение замерла, сжимая в лапке корзинку. Потом, откинув моховую штору, скользнула внутрь.

В норе было тесно, но уютно. В углу тлела лучинка, отбрасывая дрожащие тени на стены, сплетённые из корней и глины. И в самом дальнем углу, на ложе из сухого мха, под грубой домотканой постилкой лежала та, кого все звали просто Бабушкой.

— Бабусенька... — прошептала Маруська, чувствуя, как заполошно колотится сердце. — Я пришла. Маруська твоя непутёвая.

Старческая фигура под постилкой не шевельнулась. Лишь слабый хриплый голос донёсся из темноты:

— А... Маруська... Доўга ж я цябе чакала-дажыдалася… Ужо і не спадзявалася ўбачыць... Вестачак ад цябе няма, пісем няма... Я ж, старая, не вечная, паміраць хутка буду, а ты... дзе прападала?

Слёзы брызнули из Маруськиных глаз ручьём, таким же мутным и быстрым, как болотная протока. Она плюхнулась на колени у ложа, захлёбываясь рыданиями.

— Бабусенька, родненькая, не помирай! Я столько раз хотела приехать! Да вы ж сами... сами писали, что я вам больше не родня, что я отрезанный ломоть, отщепенка проклятая! Что мне тут делать нечего! — Она судорожно рылась в корзинке, вытаскивая свои сокровища. — А я вас всё равно люблю! Вот, гляди, я столько всего принесла... Брульянт завидской, самый ценный... И гостинцы... И визитки деловые... Всё для тебя!

Вдруг постилка взметнулась. С топчана, с неожиданной для её хрупкого вида силой, вскочила высохшая, но весьма бодрая старушенция. Глаза её горели вовсе не предсмертной слабостью, а чистейшим гневом.

— Хто гэта пісаў?! — прогремела она так, что задрожали стены норы. — Хто смеў ад майго імя такія рэчы малаціць?! Ды я цябе, апошнюю ўнучку, чакала, усе вочы праглядзела!

Она затопала босыми, узловатыми ногами, отчего по болоту пошла мелкая дрожь.

— Ану, выйсці ўсім, гадаўкі падкалодныя! Хутчэй вылазце! — рявкнула она в сторону входа.

Из-за корней, виновато переминаясь, вышли три знакомые фигуры. Старшая сестра пыталась сохранить надменность, но дрожала мелкой дрожью.

— Так это вы... письма подделывали? — прошептала Маруська, смотря на них с изумлением и обидой. — Чтоб я не приезжала? Чтоб на ручьи и протоки ваши не смотрела?

— Ручаінкі гэтыя і так амаль перасохлі! — фыркнула средняя. — На траіх-то і то мала!

— Сціхніце! — прикрикнула Бабка, и кикиморы съёжились. — Значыцца, так... З-за вашай прагнасці падлюжнай сястру зводзілі, а мяне ў няведанні трымалі! Ведайце ж: Маруська тут — поўнапраўная гаспадыня. А вы... вы на выпраўленне! З заўтрашняга дня — чысціць пратокі, вуголле для агнішча збіраць і мох на пасцілку сушыць. Пакуль я не вырашу, што дастаткова!

Бабка повернулась к остолбеневшей Маруське, и гнев в её глазах сменился теплом. Она потрепала внучку по растрепавшейся косице.

— А ты, любая мая, суцішся, няма чаго раўці. Расказвай, дзе прападала, хто такія візіткі гэтыя раздае... І пра брыльянт гэты зайздрасны — пападрабязней. Мне ўсё цікава!

Интересно старухе, как её внучка в люди-то вышла.

Маруська устроилась поудобнее, прижавшись к костлявому боку бабки, и повела рассказ. Сбивчиво, захлёбываясь, то путая порядок событий, то вдруг вспоминая яркие детали — про телефон-самородок, про электрички и турникеты, про веник-спаситель и драники в контейнере. Шмыгала носом, вытирала ладонью мокрые щёки, а бабка слушала, не перебивая, лишь изредка хмыкала или одобрительно кивала.

А потом настал её черёд. И полились местные новости, такие родные и важные: что русалка из Заплавного ручья наметала икры на целый пруд, что леший с Новосёлок женился на мавке аж из-под самых что ни есть польских Карпат и сейчас живёт на два дома, что тетеревиный ток сместился на полверсты западнее из-за новых ЛЭП. И Маруська слушала, закрыв глаза, и каждая кочка, каждый ручеёк вставали перед ней, будто вчера только здесь бегала. Хорошо-то как дома! Всё детство тут прошло, вся юность, каждую кочку лапки помнят! И Бабусенька рядом, как когда-то, гладит по всклокоченным волосам сухими узловатыми пальчиками.

Тут бабка чуток отодвинулась, чтобы лучше её разглядеть, и провела ладонью по рукаву тулупа.

— Вой, якая ў цябе спраўная футра! — с искренним удивлением в голосе протянула она. — Няужо сама здабыла?

Маруська ойкнула, вся съёжилась от смущения.

— Не, бабунечка... Это... это мне один... один банник подарил!

Бабка отшатнулась, а потом так и всплеснула своими костлявыми лапками.

— Баннік?! Ой, дык ён жа яшчэ і не жанаты! І хата ў яго багатая, і ў гаспадарцы ён вялікі майстар! — Глаза её заблестели куда как живее, чем несколько минут назад. — Ну нарэшце! Хоць малодшую ўнучку замуж добра аддам! — Она радостно хлопнула в ладоши. — А то ўсе гэтыя вадзянікі ды лесавікі — або гультаі, або п’яніцы. А потым і паміраць не страшна, ведаючы, што ты пры добрым нечысціку!

Маруська сидела, красная, как клюква, и не знала, куда деваться от такого напора. Она и сама о баннике уже подумывала, да и он к себе на зиму зазывал. Но Маруська не зимовок искала, ей сурьёзные отношения надобны. Чай, пятая сотня лет уже пошла, пора и об игошках собственных подумать. Но тут уж Маруська одна решать не могла, а банник таких разговоров не заводил. Что хочешь, то и думай про его планы-то!

Взгрустнулось внезапно. Маруська деликатно шмыгнула сучковатым острым носиком и прищурилась. Глаза чего-то заслезились, с устатку, видать.

Бабунька, даром что подслеповатая, мигом просекла и одну ниточку с другой связала.

— Клопату, мае дзіцятка... Не турбуйся, нікуды ён не дзенецца! Калі яшчэ не прапанаваў, то як дадому вернешся — мітулем прыдрымціць з абручыкам! А калi й не, то не твой и нiколi тваiм не быў. То i няма ад чым слёзы лiць. Расстанне, яно лепш за што адносіны паказвае.

И тут Маруська поняла, что за все эти дни пути она думала не о высохших протоках, не о сестриной зависти, а о тёплой баньке, о запахе дубового веника и о бородатом лице, которое смотрело на неё с тихой надеждой. Очень она по нём соскучилась, по дружочка свому...

Бабунька, словно угадав её мысли, улыбнулась беззубым ртом.

— Добра, дзіцятка, што пабачыліся, сэрца маё зараз радуецца, — прошептала она. — Але вяртайся туды, дзе чакаюць, бо дом заўсёды там, дзе тваё сэрца.

Она дотронулась ледяными пальцами до Маруськиного лба:

— На, унучка, маё багацце апошняе. Наш родны знак.

И вдруг мир перевернулся, зазвенел, стал лёгким и бесконечно просторным. Маруська взмыла в воздух, и вместо сучковатых сухих ног у неё оказались цепкие лапки, а вместо рук — чёрно-белые крылья. Она обернулась сорокой!

От восторга она закричала на весь лес — громко, ликующе, отродясь такой воли не знала! Сделала вираж над поляной и увидела внизу трёх сестёр, которые, раскрыв рты, смотрели на неё с откровенной зелёной завистью. Не удержалась Маруська — спикировала, сорвала с сосны шишку и метко швырнула ею в самую ехидную морду. Попала!

Затем, насмешливо треща, взмыла в небо ещё выше, к самым облакам. Домой! Туда, где ждут! К своему баннику!

Бабка долго смотрела вслед, приложив ко лбу узловатую ладошку. Хорошо летит, сильная! Как раз к Новому году успеет. А с кем Новый год встретишь, с тем его и проведёшь.