Яхта действительно была больше и вместительней, чем виделось с суши. Алехандро Мартино Васкес оказался милейшим дядькой. Правда, очень разговорчивым. Как открыл рот, взойдя на борт по перекинутым сходням, так почти всю прогулку и не закрывал. Его интересовало все. Где Марина так хорошо выучила испанский, почему Димка упорно его зовет мистером Вискасом, можно просто Алехандро. Пусть спросит у сеньора Киррило, когда будут готовы фото и успеют ли они искупаться в открытом море.

— У ваших берегов, несравненная Марина, очень грязное море. Мы привыкли к океану.

Синьора Мария Васкес при более внимательном рассмотрении оказалась гораздо старше, чем выглядела на первый взгляд. Была она профессиональная танцовщица фламенко и приехала на фотосессию для своей новой программы танцевальной школы и турне, что планировала в следующем году.

При легком встречном ветре решили идти на двигателе, паруса не поднимали. Солнце заваливалось к горизонту, и Кирилл уже настраивал аппаратуру, чтобы начать снимать, как только свет станет той самой плотности и угла, что он так ждал. Мария переоделась в красное концертное платье с белым подъюбником. Димка поднял паруса, чтобы создать антураж, и ловил попутный ветер. Тут-то и пригодилась Маринка.

— Встань ближе. Подними голову. Мне нужен взмах, как будто ты птица. Еще раз. Нет, чуть дальше. Еще дальше. Подними руки, опусти руки, а теперь танцуй! — и так по сто раз под каждый кадр. Это было похоже на дрессировку. Это было похоже на священнодействие. Красное огненное солнце заливало палубу каким-то нереальным светом с длинными тяжелыми тенями. Яхта летела под парусом, а на борту танцевала немолодая уже, но такая прекрасная в своем кроваво-красном платье с белым подбоем танцовщица. Только Алехандро отстукивал пальцами ритм, но и это было лишним. Все ее тело, взведенное как пружина, звенело от не слышимой простым ухом музыки.

«Это магия какая-то. Так нельзя фотографировать. Нужна студия, свет, статичность какая-то, а он пытается поймать что-то несуществующее. Так никто не делает. Ничего не получится в конце концов», — шептала про себя Маринка, завороженно наблюдая за мучителем и жертвой искусства.

Димка стоял за штурвалом, повинуясь командам Кирилла, которому нужно было поймать именно тот угол, ту тень, что ускользала от его объектива. Злился. Орал на друга. Потом опять снимал, как сумасшедший. Он замирал перед фотокамерой, как охотничья собака, ловил тот самый главный момент, где на тонкой грани сходились его видение кадра и реальность. Маринка иногда даже дышать переставала, глядя на эту нечеловеческую сосредоточенность творца. Танцовщица снова переоделась и теперь в простом белом платье, развевающемся на ветру, ловила последние багряные лучи утопающего солнца.

— Maravilloso, divino, por encima de todo elogio*, — завороженно повторял Алехандро, потом наконец-то смолк и старался не мешаться под ногами маэстро.

* Чудесно, божественно, выше всяких похвал

На море падала ночь. Это не те синие сумерки, что опускаются в средней полосе неспешно, густея, медленно, по капле наливаясь черничным соком. Южная ночь была бесцеремонна. Она накрывала мир темнотой, как шляпой. Оставались звезды и плеск волны за кормой. Каких-то полчаса — и яхта погрузилась во мрак, только прибрежные огни позволяли понять, что ребята не так далеко отошли от берега. Димка включил ходовые огни, чтоб никто не протаранил небесно-голубую Марину.

Компания долго шутила, что рожденная морем яхта наконец-то встретилась со своей сухопутной тезкой.

— А я сначала подумала, что ты меня звал там, на пирсе, вот и обернулась.

— Так получается, я тебя и звал. Фиг бы мы договорились до заката с этим чертом нерусским. Здесь день потеряешь, потом весь график насмарку.

Повернули к берегу. Было страшно подумать, как в такой плотной тьме они будут возвращаться на пирс. Ночь скинула маски с людей, что находились рядом с Маринкой, а может, наоборот, надела новые на дневные лица.

Балагур и весельчак Димка встал у штурвала, сосредоточенный и серьезный. Откуда только вылезла эта глубокая складка между бровей? Болтун стал немногословен, только попросил всех не стоять, не маячить, закрывая обзор, и замолчал до конца поездки. Спустили паруса, завели мотор и включили фонарь с ходовыми огнями.

Ночные тени делали его старше, массивнее, строже. Как будто за штурвалом у них суровый морской волк и не на яхте они идут вдоль берега курортного города, а в бушующем океане, в кругосветном путешествии, когда уже все забыли, как выглядит земля.

Кирилл, напротив, закончив фотографировать, расслабился, откинулся на скамейке. Лицо его казалось еще моложе, чем было на самом деле. Растрепанные вихры трепал ветер, на губах играла легкая улыбка, только брови были страдальчески заломлены. Казалось, что ему больно и радостно одновременно. Такой повзрослевший маленький принц, что не умер на горячем песке, рядом с пилотом-неудачником, в надежде встретить свою розу, а вырос и стал фотографом.

Пара испанцев тоже сбросила лицедейские замашки, блестки и эксцентричность. Алехандро тихо сидел на скамейке и держал за руки задумавшуюся жену. Он ссутулился и казался усталым, больным и старым. Как будто батарейку из человека вынули, что заставляла болтать без умолку и быть в постоянном движении. Мария просто прижалась к его плечу и расслабленно покачивала головой, беззвучно напевая внутри себя. Тонкие ее пальцы переплетены были с короткими пальцами мужа, и чудилось, что они срослись телами в сиамских близнецов, переплелись судьбами за долгое супружество. Тень причудливо накрывала их, пряча в темноте одно и дорисовывая что-то другое: сказочное, загадочное и немного пугающее.

Маринка и сама чувствовала себя какой-то измененной, наполненной новым содержанием. Свежий морской ветер выдувал все мысли из головы, плохие и хорошие. В этом ночном путешествии под звездами она открывала в себе новые глубины внутреннего молчания и покоя. Того, чего ей так не хватало в той обычной жизни, за тысячу километров от моря.