До вечера шатались по городу. Успели полежать на пляже и посетить знаменитый Сочинский дендрарий. После моральной встряски, что Маринка устроила сама себе, на душе было тихо и пусто. Как будто давний нарыв, что мешал радоваться и ныл на плохую погоду, вскрылся из-за пустячной царапки. Как бы дальше не повели себя эти замечательные парни, но веру в людей они ей вернули. Подняли, отряхнули, слезами Маринкиными умыли и со смехом запихнули обратно. Ведь сколько времени прошло после того предательства давнего, а болело оказывается где-то там внутри, мешая жить и радоваться просто так, без оглядки, без страха, что предадут самые близкие.

Ребята же приняли ее рыдания за обычную девичью блажь и тонкость натуры. Лишь Кирилл время от времени поглядывал серьезно, хмурил складку между бровей, но молчал, не лез в душу. За что ему огромное спасибо.

— Ну что, дети мои, поехали, я вас буду знакомить со своей тетушкой. Ты-то, Кир, ее уже знаешь, а вот Маринку ждет настоящий театр. Это, можно сказать, местная знаменитость. Самое главное, всерьез ее не воспринимай, она так шутит. Поняла? Помни об этом каждую секунду. Она, правда, добрая и классная, просто чувство юмора у нее немножко специфическое.

— Как у тебя? — развеселилась Маринка, вспомнив сразу песню Гарика Сукачева про бабушку, что курит трубку. Димке подошла бы такая тетушка в тельняшке и с трубкой, что умеет ругаться матом и топит пиратские корабли, покачиваясь в кресле-качалке.

— Да куда мне до нее. С ней только Звиад Мерабович справлялся, правда, давно это было. В общем, пошли, друзья, дорогой трудной, дорогой непростой. Надо зеркало добывать, раз Кирюха без него не может. Вот, кстати, ты это зеркало приглядел, тебе и просить, а я помогу чем смогу. Тетя Рита, конечно, не волшебник Изумрудного города, но навтыкать опилок или надровосечить кого-нибудь это она запросто.

Шутку про волшебника Марина поняла, только когда Димка остановил проезжающего мимо таксиста с вопросом: почем будет до Изумрудной улицы добраться. Вот такая дорога из желтого кирпича получилась, ничего, что сверху асфальт лежит.

Приехали в пригород, где еще вовсю царили частные домики и вездесущие новостройки не успели отжать лакомый кусок земли с видом на море.

За зеленым железным забором, как за крепостной стеной, шел бой. Гремело железо, кто-то выл протяжно на одной ноте, и над всей этой какофонией возвышался знакомый до боли голос, повергший Маринку в настоящий ступор.

— Сама ты исчадье адово! Рот свой поганый на Барсика даже не разевай! Да не съест он твою куру, больно надо, он этой синюшной падалью питаться не будет. Еще одно слово супротив кота моего услышу, я не посмотрю, кто тут кем приходится. Будешь до травмпункта на четырех костях шкандыбать! Развели тут хозяйства свои, плюнуть некуда.

— Таак. Похоже, тут веселье в полном разгаре. А нас на драку не позвали. Ну-ка посторонись, народ. Я чур первый!

Димка отодвинул зависших у калитки друзей и распахнул ее во всю ширь. Между ног опешивших гостей пронесся огромный лохматый кот, что тащил за шею полузадушенную курицу.

— Барсик! Барсик! Вернись, малыш!

— Куда! Курица моя! Отдай, скотина! Убью!

Вслед за котом вылетела не старая еще тетка, размахивая руками, и побежала по улице, пытаясь спасти пернатое свое имущество.

— Да провались ты пропадом!

Прихрамывая и опираясь на палку, на улицу выползла та самая бабка, что эпично влетела в Маринку в аэропорту. Оглядела молодежь и гаркнула в Димкино лицо с поистине генеральским рыком:

— Чего стоишь, растяпа! Бегом марш кота моего спасать! Она ж его, паскудина, сейчас обижать будет за дохлятину свою недощипанную. Давай, давай! И без котика моего не возвращайся! А вы заходьте, нечего глаза соседям мозолить. Еще слухи пойдут, народ у нас мнительный, им только наркоманов и проституток подавай, а кур своих за оградой держать им, поди, религия не позволяет.

Пока стартанувший ракетой Димка, громыхая ботинками, бежал вслед за кричащей теткой в халате и летящим на всех парах хвостатым жуликом, ребята зашли в калитку. Под пристальным взглядом бабки Маринка совсем потерялась. Пролепетала «Здравствуйте» и спряталась за спиной Кирилла.

Тетушка Марго, пропустив гостей, так и застыла у входа, приложив ладонь козырьком ко лбу. Чем не монументальное зрелище? Прерывать это ожидание, начинать разговор и просить зеркало, пока Димон не вернет потерявшего страх и совесть кота, было по меньшей степени опасно. Через пару минут неловкого молчания бабка отлипла от калитки и обратила внимание на притихших гостей. Путей отступления, кроме как сигать через забор, не предвиделось.

— Ну и что? Вырастила на свою голову оболдуя! Один вред от него, никакой пользы! Жрет да спит, вот и вся помощь на хозяйстве. Кота моего выпустил, ирод!

До Маринки стало доходить, что ругают, похоже, не лохматого беспредельщика, а самого Димку. Тут и он сам запыхавшийся притащил в оцарапанных руках извивающееся волосатое исчадье. Кот, возмущенный таким скотским к его персоне отношением, искренне пытался порвать на отдельные лоскутки верзилу, что крепко удерживал за шкирку его царское величество. Выл и плевался он знатно. Маринка к этому монстру бы не подошла, а вот бабуля подхватила свое сокровище, к груди прижала и причитая похромала в дом, бросив трость и ребят на улице.