Напрасно Максим Петрович в разговоре с полиглотами упомянул американский городок гипнотизеров, сглазил, не иначе. С Америки все и началось, оттуда пришла новая беда.

Начиналось не сказать чтобы из ряда вон, случай распространенный: полицейские при задержании магазинного воришки нечаянно того придушили. Но придушили неловко. Так неловко, что насмерть. После журналисты раскопали, что, может, он и не воровал, может, полицейским, видеокамерам и охранникам в магазине это показалось. Но не смерть задержанного, пару раз судимого прежде, спровоцировала беспорядки.

Задушенный был, как положено сейчас говорить, афроамериканского происхождения. Чернокожим. На следующий же день в городе, где произошел инцидент, стремительно развернулась настоящая расовая война. Дар языков – обретение всех сущих – обернулась для некоторых групп потерей языка группы, потерей самоидентификации. Четким безусловным различием оставалась лишь расовая принадлежность, даже не религия. О социальном же различии стыдливо умалчивали, и в первую очередь взлетевшие к высшим структурам представители некогда угнетенной расы. Посвящение наконец выстрелило, пережив краткий начальный шок, несколько лет холодного удивления и установившейся привычки к незначительным выступлениям на межнациональной и религиозной основе.

Поджогом полицейского участка, где служили копы-убийцы, протестующие не ограничились, затеяли бить витрины магазинов и лавочек, выносить товары, которые плохо лежали. Плохо лежали обычно те, что подороже. Впрочем, среди протестующих были не только афроамериканцы, хотя все участники настаивали на расовом конфликте как причине войны. Недовольные с гипертрофированно активной жизненной позицией прибывали, спешно подтягиваясь из других городов и даже штатов, пока не сообразили, что ехать в такую даль необязательно: то же самое можно делать у себя дома, экономя бензин для поджогов.

Власти штата, пострадавшего в первую очередь, пошли на крайние меры. Они скрупулезно выявили грешных, включив в их число не только непосредственно виновных в смерти задержанного полицейских. Примерно наказали причастных. Провели серию увольнений. Устроили демонстрацию покаяния и церемонию целования сапог представителей протестующих в знак признания вины белой расы – это было чересчур, но участники возмущений все равно сочли действо недостаточным. Церемония целования сапог прижилась и распространилась, как пресловутые шоу.

Что бы ни делала администрация, на какие бы уступки ни шла, разумные или нелогичные, война лишь расцветала, оплетая Америку и пуская побеги в Мексику, пока ей не стало тесно на континенте. За пару дней война преодолела океан, поднялась по лестнице Ламарка, повысив и усложнив свою растительную суть до животной, и отложила яйца в Европе. Первые проклюнулись во Франции, скоро поддались Испания и Португалия. Почва оказалась хороша, среда питательна, гнезда уютны. Война развивалась прилежно.

Владельцы магазинов и жители домов в кварталах, охваченных жадной до дармовой жратвы молодой войной, научились объединяться. Они дежурили по ночам, когда война росла особенно быстро, посменно патрулировали территорию с оружием. Как всякий смышленый хищник, даже холоднокровный, война сообразила, что живые, особенно теплокровные, могут дать отпор. А это неприятно. Провела ночь в раздумьях, пользуясь передышкой, чтобы отложить самые крупные кладки яиц. Днем согрелась под солнцем, активизировав ярость, подтянула молодые силы, взбодрила заскучавших старых бойцов и двинула увеличившиеся резервы на неживых. На памятники. Те сопротивляться не умели. Они, что городские, что возвышающиеся в чистом поле, были самой доступной дармовой жратвой войне.

Ее адепты, жрецы и солдаты, портили, ломали и опрокидывали памятники тем, кого сочли причастным к расовой дискриминации. А по сути – памятники родителям войны. Война-подросток переживала традиционный и трудный переходный возраст ненависти к близким. Не устоял даже позеленевший бронзой (от времени) старик Колумб. Его статую обрушили, исковеркав и раскрасив ржавью из баллончиков, за нетолерантное шестивековой давности отношение к коренному населению Америки, индейцам.

Выпадали ошибки, протестующим случалось изуродовать защитника прав небелой расы. Но беда невелика, защитники – памятники им, во всяком случае, – как на подбор свидетельствовали о «неправильной» принадлежности, они не были памятниками афроамериканцам. «Белые» памятники должны ответить за обиду, сколько бы ни позеленели, сколько бы ни проржавели!

Сергей, меланхолично внимая новостям, подумал, что для молодых полицейских Васильевского острова сегодня самым логичным действием было бы разломать памятник конке как протест против агрессии питерских старичков, устроивших побоище перед станцией метро. Ведь в России всё по-своему, тут именно полицейские должны стать пострадавшими. Но легко протянув побеги из Америки в Европу, усложнившись и поднявшись по бескомпромиссной вертикали развития, война не добежала до России. То ли опасалась регресса на новом месте, то ли находилась более плодородная для укоренения и безопасная для яйцекладок почва.

Российские новости, на девять десятых посвященные проблемам на бирже, перебоям с передачей информации и чужой межрасовой войне – журналисты по-прежнему старались и спешили напугать, пребывая в затянувшейся международной эйфории от злободневности этих тем, – все же выдавали и другое. Отрешенно: о таянии льдов и климатической катастрофе; назидательно: о вреде сахара; жалостливо: о редких исчезающих животных и проплаченно: о панацее от высокого давления. О случаях проявления внезапной агрессии, кроме войны в Европе и Америке, даже о любимых публикой убийствах на бытовой почве почти не говорили. Бытовая почва истощилась, ее удобрения надежно устарели. Но случались внеплановые известия, вбросы под девизом «Цензор спит».

Так проскочила информация о террористическом акте в Москве. Террористы избрали своей целью съемочную площадку некоего популярного реалити-шоу. Есть жертвы. Среди нападавших. Участники шоу, кроме одного, съемочная группа и охранники территории, где живут участники и обслуживающий передачу персонал, не пострадали.

Сергей, не в силах отвести взгляда от монитора, следил, как бежит к мощным воротам, к высокому бетонному забору небольшая, жалкая даже группа людей в черных шапочках с прорезями для глаз – какое-то у этих шапочек специальное название… Как летят в ворота из профильного настила бутылки с зажигательной смесью. Бутылки с «коктейлем Молотова» взрываются, ворота стоят. Неужели нападающие рассчитывают пробить ворота самодельными гранатами? Бред какой-то. Глупая детская акция протеста. Бессмысленная. Опасная. Зачем так бездарно рисковать! Они же не хотели, чтобы кто-то пострадал на самом деле, нет! Они хотели, чтобы шоу… Что? Закрылось? Занимало меньше эфирного времени? Не зомбировало зрителей?

Сергей, блокируя болезненную догадку, не позволял себе додумать до конца, хотя с первых кадров понял, кто стоит за нападением. Оставалось лишь смотреть, как взрываются бесполезные гранаты-бутылки, как дружно и неумолимо летят к маленькому агрессивному отряду безумцев несущие на щитах государственную кару охранники в высоких шнурованных ботинках. Как стреляют нападающие и охранники: друг в друга, без монтажа, в реальном времени. Насмерть.

Экран делится надвое, на его второй половине одна из камер, установленных внутри, показывает съемочную площадку реалити-шоу, практически пустую. Лишь громоздкий, как цирковой шкаф-гардероб, участник стоит ровно в центре кадра и смотрит черными глазами, что твоя кукла, не моргая, на высокий крашеный забор, за которым идет перестрелка и взрываются самодельные устройства.

Сергей тянется за смартфоном, продолжая смотреть в монитор, смахивает с журнального столика кружку с горячим чаем, обжигается, обливает смартфон. Кружка падает на пол, чай пропитывает джинсы, течет по ноге – уже не такой обжигающий, как в первый момент. Сергей не проверяет, что там со смартфоном, трет ногу через мокрые джинсы, почти не чувствуя боли от ожога, смотрит и смотрит.

Кадр больше не делится, даже амеба может рано или поздно заявить естествоиспытателю: а вот фиг тебе, не поделюсь. Глеб исчез, на экране схватка у ворот. На асфальте подъезда к распашным створкам ворот, асфальте подъезда, похожем на взлетную полосу, потому что оператор взял его крупно, снимая под неожиданным углом для выразительности, пули (наверное, пули) оставляют борозды и мелкие воронки. Камера поднимает внимательный круглый нос, фиксирует, как падают черноголовые балаклавы, падает тоненький нападающий, бегущий в первом ряду, во главе. Черная шапочка не сползает с головы, скрывает лицо, как ей и предназначено, но Сергей узнает раненого: Игорь, Гарик, брат. Крови не видно, не течет кровь ручьем по асфальту, не слышно стонов – только стрельба. Двое или трое нападавших, оставшихся на ногах, разворачиваются, бегут прочь. Далеко им не убежать, некуда. Гарик лежит неподвижно, подогнув длинные ноги, как лягушонок на теплом камне, никто не торопится к нему. Ранен? Убит?? В кадре высокий, крашенный коричневым забор как финальные титры.

Новость не повторили, так же как в случае известия о самоубийстве одиннадцати банкиров, решили, что одного раза достаточно понимающему. Может, даже многовато – одного раза.

Даша, маленькая жена брата, не отвечала на звонки ни по их внутренней связи, ни по обычной. Сергей собрался ехать в Москву.

Даша стояла на балконе над своим любимым квадратным двориком у «Савеловской». Опрятный такой дворик, изящный, гармоничный, как площадь Вогезов в Париже, где Даша с мужем так и не побывали, а Даша хотела! Их с Гариком квартира на третьем этаже, балкон тоже на третьем, что естественно. Это слишком низко для ее цели, хотя дом старый и потолки высокие. Вдруг получится? Жаль, что они такую квартиру сняли, можно было еще поискать, не торопиться так уж решительно. Это она настояла, а Гарик послушался, он вечно слушается, когда не надо.

Даша не чувствовала опьянения, хотя выпила почти целую бутылку коньяка. Ее даже не тошнило. Вот бы Гарик удивился! Ох! Вот удивится… На ветке березы, справа от балкона и много выше (счастливая ветка!), обнимались два эльфа: сам эльф и его подруга, маленькие такие, не больше голубя. В подступающих сумерках еще отчетливо было видно, как развевается на московском, пронизывающем всю страну ветру прозрачный плащ эльфийской принцессы; руки сплетались в объятиях, лиц не различить, но само собой разумелось, что эльфы целуются. Даша понимала, что это оптическая иллюзия, еще днем видела: на старой березе висит порванный целлофановый пакет, раздуваемый ветром. Соседи сверху выбросили. Откуда взялась манера выкидывать тряпки и пакеты из окна на деревья и чтобы непременно повисли на ветвях?

Даша очень хорошо и четко соображала, несмотря на выпитый коньяк, прекрасно знала, чего хочет и что необходимо сделать прямо сейчас. Подвели ноги, отказывались преодолеть ограду балкончика и шагнуть наружу. Но если не перелезать через перила, а нырнуть, как в воду, вниз головой, шансы только увеличатся! В этом что-то есть. Голова перестанет трещать, по крайней мере. Что же так трещит-то, если Даша не пьяна? Может, слуховые иллюзии начались?

Даша не успела нырнуть: тот, кто выбил дверь, шагнул на балкон, обхватил ее поперек туловища и втащил в комнату, назад. Даша услышала, как кто-то заплакал, но даже с открытыми глазами не сумела увидеть кто.

А эльфы все целовались, прозрачный плащ развевался – не снаружи, у Даши под веками.