Наконец плотину прорвало. Кымбок разгадала подлинный характер огня, который пылал в ней и не давал уснуть, пока она не окунется в холодную морскую воду; осознала и суть неустанных порывов ветра, который заставил ее покинуть родные края и все время гнал вперед. Он жадно облизал все ее тело. По следам, оставленным языком, пробегали мурашки. Волосы встали дыбом. Стыдливость и неопытность уже покинули ее. Все тело стало влажным. Чтобы ни один зазор не образовался между ней и желанным мужчиной, Кымбок плотно обвила ногами бедра Кокчона и изо всех сил притянула его к себе.

Впервые в жизни познавший огромное удовольствие от близости с женщиной, Кокчон задрожал всем телом и невольно издал громкий стон. Дрожь его передалась Кымбок, и она, тоже не сумев совладать с трепетом, волной прокатившимся по ней, стиснула зубы. Горячий ком подступил к горлу. Все органы напряглись до предела, и от страха, что они вырвутся из нее, а еще от желания разрыдаться от радостного возбуждения, она в порыве страсти ухватилась за крепкие ягодицы Кокчона. Сто триллионов клеток отделились друг от друга и по одной рассеялись в пустоте, но тут же, втянутые страшной силой, вновь собрались, чтобы в конце концов взорваться. В самом затаенном уголке тела произошло сильное сокращение, словно оно хотело вобрать в себя все. А затем наступило спокойствие. Не горячая и не холодная, а тихая радость накрыла обоих, и они обнялись.

Кокчон и Кымбок суждено было полюбить друг друга, как любили Ромео и Джульетта, Пёнгансве и Оннё[8], Асадаль и Асанё[9]. Они подошли друг к другу, как гайка и винтик, соединились крепко-накрепко, как два стоящих рядом дерева порой срастаются стволами, и не было того, чего им не хватало, как и не было ничего лишнего. Стоило наступить ночи, как влюбленные тут же забывались в порыве страсти и бесконечно падали в объятия друг друга.

Начав новую жизнь с Кокчоном, Кымбок занялась обустройством семейного гнездышка: купила на рынке одеяла, домашнюю утварь и разные вещи, необходимые для хозяйства, пусть маленького, но дававшего ей ощущение счастья, отчего она все время напевала что-то себе под нос. Казалось, ей наконец удалось найти то, что она искала давно, с того самого дня, когда на грузовичке покинула родную деревню.

Через несколько дней Кымбок попросила у вернувшегося домой Кокчона денег на покупку риса. Средства, накопленные тайком от торговца, она уже потратила на хозяйство. Он смутился и ответил, что у него нет ни одной монеты. Оказывается, до сих пор весь свой заработок Кокчон оставлял в трактире. И хотя получал он в полтора раза больше других грузчиков, ел он много, поэтому каждый раз после разгрузки шел в трактир и оставлял хозяйке заведения все, что выдавали ему за работу, а она на эту сумму кормила его рисом с закусками, мясом и поила бражкой. Вот так он и жил день за днем: что заработает, то и съест, а о накоплениях даже и не думал. И, что важно, ему такая жизнь совсем не казалась странной, его все устраивало. Кымбок взяла Кокчона за руки, усадила рядом и мягко обратилась к нему:

– Ладно. До сих пор вы были одни, поэтому это не имело значения, но теперь уже так не получится. Жить вместе с женщиной означает нести ответственность за нее. Мужчина должен думать не только о своем столе, но также и о том, чем накормить ее. Вы поняли, что я сказала?

– Я тоже хочу заботиться, хочу кормить тебя, но заработанных за день денег едва хватает на еду для меня одного.

Лицо Кокчона выражало большое смущение. Кымбок была потрясена его непонятливостью и крайним невежеством, но не войти в его положение не могла. Она немного подумала и ответила:

– Хорошо. Тогда давайте сделаем так. Я слышала, что вы работаете за трех-четырех человек, однако денег вам выдают всего в полтора раза больше, чем другим. Поэтому завтра подойдите к хозяину и скажите, что вы хотите получать в три раза больше, поскольку стоите трех рабочих. Если он не согласится, заявите, что уйдете от него. Вы поняли, что я сказала?

Кокчон кивнул, но уверенности в его взгляде не было.

На следующее утро, когда он уходил на работу, Кымбок дала ему комочек ваты.

– Перед тем как встретиться с хозяином, заткните уши ватой. Потом скажите, чтобы он повысил вам оплату в три раза, и, что бы он ни ответил, постойте перед ним минутку и сразу возвращайтесь домой.

Помотав головой с непонимающим видом, Кокчон засунул вату в уши и отправился на пристань, однако не прошло и получаса, как он вернулся домой. Он сообщил, что сделал все, как ему велели. Лицо его по-прежнему выражало недоумение, но Кымбок осталась невозмутимой.

– Подождите немного. Скоро будут новости.

И в самом деле, не успел и обед наступить, как за Кокчоном явился мужчина. На этот раз Кымбок дала ему выстиранную тряпочку.

– Перед тем как встретиться с хозяином, положите ее в рот и зажмите зубами. И, что бы он ни говорил, не отвечайте. Просто выслушайте и сразу возвращайтесь домой.

Конечно, и в этот раз Кокчон скоро вернулся, а вслед за ним прибежал тот же самый мужчина. Кымбок радостно улыбнулась и вынула изо рта любимого тряпочку, которую он продолжал держать между зубами.

– Ну вот, а теперь ступайте. И как получите деньги, купите риса.

Вечером Кокчон пришел домой с соломенным мешком риса на плече. Рассказал, что хозяин встретил его с неожиданным дружелюбием и заявил, что впредь будет платить ему в три раза больше, чем другим. Таковы были законы найма. Его поразило, что дела могут проворачиваться с такой легкостью. Он был очень доволен Кымбок и все удивлялся, как она додумалась до такого, а у нее его простота и наивность вызывали улыбку. Она радовалось тому, что вопрос с пропитанием решился.

Кокчон же не был настолько умен. Он вкалывал честно до тупости, как вол, и жил на то, что ему причиталось за день. Когда чувствовал голод – шел на пристань, работал и на полученные деньги набивал живот. Если он что-либо и имел, так это мощное тело, да и сил ему досталось больше других. Найти применение этой силе он мог где угодно, но до встречи с Кымбок задумываться о необходимости кормить семью ему не приходилось. Его родители напрасно опасались, что он будет влачить жалкое существование. Все получилось наоборот: тревогу вызывало то, что его не беспокоила перспектива жить впроголодь. Кокчон всегда относился ко всему легко, дела завтрашнего дня никогда его не волновали. К несчастью, возможности его необыкновенного тела сделали Кокчона слишком бесхитростным человеком. Кымбок уже давно знала, что жизнь устроена не так просто. Поэтому она беспокоилась за него, но в то же время любила в нем эту наивность, к тому же ее влекло к его сильному телу, как к громадному, очаровавшему ее киту. Кто бы ни величал себя с гордостью настоящим мужчиной, она его таковым не считала, если он не обладал накаченными руками и торсом, подобно Кокчону. Больше всего ей нравилось находиться в его объятиях, когда появлялось желание подчиниться властной силе, давящей на нежную грудь, затем – прерывистое дыхание, напряженные до предела мышцы и, наконец, отчетливые мгновения взрыва, заставляющие трепетать все тело…

То, что она действительно любила – его простодушную натуру, – по иронии судьбы как раз и лишало ее спокойствия. Она доверяла его телу, и в этом огромном существе находила надежный приют. И потому была счастлива.

Поначалу бывший сожитель Кымбок не хотел мириться с ее уходом и целыми днями заливал свое горе водкой. Он многое успел поведать и не обольщался – молодая женщина, при виде которой текут слюнки у всех особей мужского пола, не будет принадлежать ему до конца жизни. Но так уж устроен человек, что не может оставаться спокойным, даже когда у него пропадает собака, а тут в один вечер он потерял самого дорогого человека, которого холил и лелеял всеми силами, как единственную дочь, прижимал к груди, горячо любил и высоко ценил. Естественно, что после ухода Кымбок и еда, и сон ему опостылели. Все валилось из рук.

Но с другой стороны, в этом городе, кроме Кымбок, жило множество других женщин. Были бы деньги – и любая с радостью согласится на предложение провести с ним время. Поэтому он так и поступил. Эти женщины не обладали привлекательностью Кымбок, но как мужчина, уже начинающий седеть, торговец был только благодарен им за ласку. За всю свою жизнь не познавший земных радостей, он только сейчас впервые вкусил их сладость. Поглаживая попку кокетливой прислужницы, сидевшей у него на коленях, торговец признался:

– Оказывается, на свете так много радостей, а я всю свою жизнь только и делал, что горбатился. И зачем?

Конечно, все эти удовольствия стоили денег. Таковы законы публичных домов. Забыв о делах на сушильне, где вялилась рыба, он с полудня начинал хлестать водку, а потом сидел в обнимку с женщиной в винном доме или проводил время за картами. Порой его находили торговцы, уже отдавшие авансом деньги за товар, и сердито требовали свое, но он нарочито громко отвечал:

– Да что из-за такой мелочи кричать? Верну я вам их, и делу конец!

И на это тоже уходили деньги.

Пока торговец шлялся по злачным местам и наслаждался жизнью, рыба на шестах портилась и испускала смрад. Мухи отложили на тушках личинки, завелись опарыши и расползлись по всей сушильне. Если какая-то рыба еще не сгнила, то стала добычей бездомных кошек.

В один из таких дней в задней комнате дома под красным фонарем торговец пил вино в объятиях прислужницы. Он как раз подумывал привести ее к себе и начать новую жизнь. Выглядела та далеко за тридцать, но ее узенькие глазки и веснушки чем-то привлекали его. Услужливо подливая напиток в чашечку, женщина вдруг тяжко вздохнула. Торговец, тискавший в это время ее грудь, спросил, из-за чего она печалится.

Женщина тут же пустила слезу, словно ждала этого вопроса, и рассказала, что гнетет ее душу.

Не так давно она взяла деньги в долг у какого-то типа, но, как ни старалась, не смогла вернуть их, и, когда прошло какое-то время после назначенного срока, он пригрозил, что продаст ее за долги в публичный дом, а дом этот находится где-то на далеком острове, а если так случится, что продадут ее на этот остров, то все, жизнь на этом и закончится, останется она там навсегда, и до тех пор, пока не превратится в скрюченную старуху, сидеть ей там, и выбраться с того проклятого места нет никакой возможности, но что поделаешь, ведь бедность – это грех, и все дело в деньгах, и даже если считать, что ничего другого ей не останется, кроме как быть рабыней, есть одно, что гложет ее: страшная обида, что так несправедлива к ней судьба, ведь на самом деле в душе она любит торговца, и если только он войдет в положение и поможет ей, то она готова жить вместе с ним и вести хозяйство, из-за этого она в последнее время отказывала всем другим гостям заведения, только ему желая услужить, но теперь все надежды превратились в пузыри на воде, поэтому вчера ночью она, решившись покончить с такой жалкой жизнью, вышла на берег, чтобы утопиться в морских водах, но, как говорят, если на свете и есть такое, что нельзя прервать, так это течение жизненных событий, а еще более прочна жизнь, поэтому не смогла она расстаться с нею, а теперь уж совсем ничего нельзя поделать, остается только попрощаться навсегда, и пусть она покинет господина, но желает ему встретить хорошую женщину, родить сына и дочь и жить в достатке долгие-долгие годы, и, конечно, она желает ему счастья; однако есть у нее одна просьба: если когда-нибудь, спустя много дней, господину на берегу моря доведется увидеть чайку, одиноко парящую в небе, пусть он знает, что это бедная душа той женщины, что любила его и умерла, прожив одна в тоске на далеком острове, и вот, когда он увидит эту чайку, она просит произнести хотя бы ее имя, которое он сохранит в своей памяти, и тогда она даже после смерти избавится от неизбывной горечи обид.

Она закончила свои причитания и ударилась в плач, уткнувшись в колени торговца, сидевшего перед ней по-турецки. А он, по природе добросердечный и доверчивый, растрогался уже в середине душещипательного рассказа и, стараясь сдержать подступившее к горлу рыдание, потряс женщину за плечи и велел:

– Перестань плакать, детка, и расскажи толком, сколько денег ты задолжала, что так убиваешься, а?

В этот раз он расстался с довольно большой суммой.

Лишь через три дня стало известно, что эта прислужница сбежала, прихватив с собой деньги на «погашение долга», полученные от торговца, и все свои юбки и кофточки. И только тут он пришел в себя, мгновенно протрезвел. Его, переполненного надеждой на новую семейную жизнь, словно ударили обухом по голове, и все вокруг померкло. Оглушенный известием, он несколько часов пролежал, глядя в потолок, затем с трудом поднял свое тело, недавно предававшееся пьянству и распутству, и направился к сушильне. Все это время на широком берегу хозяйничали ветер, солнце, плесень, опарыши, муравьи, мухи, кошки и чайки, оставив после себя лишь высохшие скелеты рыб, болтавшиеся на перекладинах. Оглядев этот скорбный пейзаж, торговец с тяжелым вздохом опустился рядом со своим трехколесным грузовичком, ржавевшим на воздухе, пропитанным солью.

К счастью, у него оставалось немного денег. С твердым намерением восстановить сушильню он поднял и заново вбил поваленные шесты, собрал людей, прежде работавших на него, и на все оставшиеся средства закупил рыбу. Как раз в это время был хороший улов, и цена оказалась неплохой. Сушильня снова ожила. Глядя на ряды перекладин, полностью обвешанные тушками рыб, торговец решил, что на этот раз точно скопит небольшой капитал и найдет на рынке местечко для лавки. Стояли первые дни октября, природа готовилась к зиме.

Как-то, закуривая папиросу, он вдруг вспомнил слова, сказанные ему Кымбок несколько месяцев назад. Перед своим уходом она наказала ни в коем случае не сушить рыбу в октябре. Почему ей вздумалось сказать такое, когда уже давно закончился сезон дождей и наводнений не предвидится? Но тогда он лежал, уткнувшись носом в песок, и ему было не до вопросов. Может быть, у нее и имелась на то причина, но теперь уже поздно, дело, как говорится, сделано, и снимать с шестов развешанную рыбу он не собирался. Конечно, слова Кымбок беспокоили его, но он помотал головой, стараясь вытряхнуть их из себя. Да и что там могла наговорить неразумная девчонка? Так ему хотелось думать. Лежа на рогожке, он продолжал курить, выпуская вверх дым. На синем небе плыли тонкие, как рыбьи чешуи, облака. Для сушки рыбы день подходил как нельзя лучше: стояло солнце, дул прохладный ветер. Торговец поразмыслил, что, когда заработает денег, надо будет найти хорошую женщину, честную и надежную.

Кымбок вышла из дома и направилась к рынку. Давно она не выходила за ворота. Нужно было купить еды на ужин, и заодно ей хотелось посмотреть, что творится в городе. Совсем недавно она легко и шустро бегала по широкой площадке сушильни, и та не казалась большой, а тут приходилось сидеть целыми днями в четырех стенах, как в заточении, и выносить это, конечно, было тяжело. Повесив на плечо пустую корзинку, она не спеша двигалась по улице и с любопытством оглядывалась по сторонам.

В это время с нее не сводил взгляда какой-то мужчина. Несколько дней назад он приметил ее на рыбном рынке. Тогда от постоянной работы на сушильне, обдуваемой морским ветром, ее лицо было темным от загара, и все тело пропиталось запахом рыбы, но мужчина каким-то образом сумел почуять в ней нечто особенное, чего нет в других женщинах. То, что исходило от ее тела – то ли запах, то ли некие флюиды, – заставило вспомнить вкус грудного молока проституток, вскормивших его, и аромат их пудры, а еще солоноватый привкус морской воды, заполнившей рот, когда судно попало в шторм и его выбросило на берег; заставило вспомнить запах крови, который он всегда ощущал, вонзая кинжал в тело противника, и запах смерти; заставило вспомнить запах гейши, в которую когда-то был безумно влюблен.

Он стоял у входа в кинотеатр в белоснежном европейском костюме. Это был первый кинотеатр, построенный в портовом городе. Лицо Кымбок, проходившей мимо этого здания, излучало энергию, и при каждом шаге то вправо, то влево покачивались ее бедра. Она подошла ближе, и мужчина встал на ее пути.

– Послушай, хочешь, я покажу тебе кинотеатр?

Кымбок повернула голову и посмотрела на незнакомца. Одну щеку его белого и ухоженного лица рассекал длинный шрам. Он вынул серебристого цвета зажигалку, легким щелчком высек огонь и изящным движением прикурил сигарету. На руке, державшей ее, было только два пальца, большой и указательный.

– А что такое кинотеатр?

Кымбок прищурилась и посмотрела прямо в лицо собеседника. Его кадык дернулся от неожиданного вопроса.

– Там показывают кино.

Он повернулся к новому зданию. На афише блондинка стояла вплотную к мужчине в ковбойской шляпе и смотрела ему в глаза.

– А что такое кино?

Как и большинство людей в городе, Кымбок не знала о кино.

– В кино показывают людей.

– Да людей и на улицах полно, зачем же надо идти в кинотеатр смотреть на них?

– Люди в кино совсем не такие, как на улице. Они особенные. Такие, как ты.

Мужчина сделал ударение на последних словах. Все, кто знал его, дрожали от страха, стоило им только услышать его имя, и мочились в штаны, встретившись с ним взглядом, но Кымбок знать не знала, кто он такой, и совсем его не боялась. Мало того, какая-то сила потянула ее к его белому лицу, и она сама не заметила, как на шаг приблизилась к нему. Теперь их лица почти соприкасались, как у пары, изображенной на афише. Рука Кымбок невольно потянулась к щеке, и она провела пальцем по шраму. Она была первой, кто коснулся этого следа от кинжала, полученного им в борьбе с соперником, длившейся три дня и три ночи.

– Этот шрам настоящий?

– Если не настоящий, то выходит, я сам себя нарочно порезал и теперь хожу с ним.

– Больно было?

– Больно.

Мужчина рассмеялся и повел плечом.

– А кто вам его оставил?

– Тот, кто до смерти ненавидел меня.

– И что с ним сталось?

– Он ненавидел меня до смерти, ну и отправился на тот свет. Привязали ему камень на шею и бросили в море. А тогда ты хоть как дельфин плавай, но остаться в живых вряд ли получится.

Их лица почти столкнулись, настолько близко они оказались друг к другу. Кымбок послала мужчине улыбку, и он тоже широко улыбнулся. Тут же его шрам выгнулся дугой.

В тот день Кымбок впервые в жизни посмотрела кино. Люди на огромном экране говорили на непонятном языке. Их фигуры и лица то увеличивались, то вдруг уменьшались, и при этом они скакали на лошадях по пустыне, стреляли из ружей, и даже была такая сцена, где мужчина и женщина целовались на задах повозки. Этот фильм привезли из далекой страны, что зовется Америкой, «прекрасным государством»[10]. Перед глазами Кымбок разворачивались удивительные события, и со всех сторон доносились завораживающие звуки, похожие на то, как низвергается водопад, и все это казалось настолько реальным и так захватывало дух, что она не могла оторвать взгляда от экрана. Мужчина сидел рядом и крепко держал ее дрожавшую руку в своей, на которой осталось всего два пальца. Она же была настолько поглощена фильмом, что ей было все равно, в руку или в ногу мужчины она вцепилась.

Кино закончилось, зажегся свет, и в одно мгновенье с глаз исчез весь этот потрясающий мир. Кымбок захлестнула обида, она почувствовала себя обманутой. Разочарованная настолько, что не было сил подняться, она ощутила пустоту, сравнимую разве что с недостигнутым оргазмом, когда все тело стремится к наслаждению, но не хватает нескольких секунд, чтобы достичь его. Ей страстно хотелось, чтобы удивительный мир, только что открывшийся перед ней, никогда не исчезал, чтобы продолжался вечно. Если бы кто-то мог исполнить это желание, подумала Кымбок, она бы все отдала, ничего бы не пожалела.

Через несколько минут, когда мужчина со шрамом вывел Кымбок на улицу, у нее закружилась голова, тошнота подступила к горлу, и в результате ее вырвало. Она было решила, что этот человек воздействовал на нее каким-то ловким приемом. Из-за этого у нее испортилось настроение. Однако он улыбнулся и сказал:

– Никаких трюков. Это все кино.

Затем добавил, что на свете много фильмов, не меньше миллиона, и если она будет держаться его, то сможет посмотреть все, какие только существуют. Подмигнув Кымбок, он добавил на прощание:

– Если захочешь в кино, приходи ко мне. Я всегда буду здесь.

Ей было неприятно видеть кривую улыбку, которая сопровождала это предложение. Угроза чего-то недоброго исходила от лица, отмеченного шрамом. Она ответила, что ей надо скорее домой, схватила свою корзинку, оставленную при входе, и выбежала из кинотеатра. Мужчина провожал ее взглядом, продолжая улыбаться.

Она вышла на улицу, и навстречу ей пронесся порыв ветра. Качались вывески магазинов, и тут и там летала солома, которой прикрывают засоленную рыбу, катались по земле легкие деревянные ящики. Без всякой мысли она посмотрела вверх: на юге небо плотно затянуло черными тучами, грозно нависавшими над землей. Сердце Кымбок, которая обладала особым даром чувствовать приближение несчастий, посылаемых судьбой, забилось еще сильнее. Неожиданно она пожалела, что пошла смотреть кино с мужчиной со шрамом. Хотя она всего лишь вошла в кинотеатр и посидела рядом с ним, пока шел фильм, ею овладело чувство вины, будто она совершила нечто такое, чего ни в коем случае не следовало делать. Однако в этот миг она даже представить себе не могла, как событие того дня изменит всю ее жизнь. Стараясь отогнать от себя нехорошие мысли, Кымбок быстрыми шагами направилась домой.

Уже стемнело, а Кокчон все не возвращался с работы. Такого еще ни разу не случалось. Устав ждать, Кымбок съела приготовленный ужин и легла в постель, однако уснуть не могла, на душе было тревожно. Ветер все сильнее и сильнее стучал в дверь. Она с головой накрылась одеялом и изо всех сил попыталась призвать сон.

Торговец рыбой проснулся в страхе от какого-то шума. В тот вечер он поджарил себе на ужин сардину, выпил водки и провалился в дрему. После того как прислужница убежала с его деньгами, он решил больше не пить, но, вернувшись в домик у сушильни, все это время пустовавший, почувствовал себя еще более одиноким и жалким, поэтому выпил, чтобы уснуть. Пробудившись, он не поверил своим глазам: крыши над головой не было, ее снесло полностью, и сверху виднелось небо, а по комнате летали вещи, ветер гонял домашнюю утварь и все, что мог поднять. Дверь дрожала как осиновый лист, грозясь сорваться и улететь. Упали первые крупные капли дождя. Сознание стрелой пронзила мысль о сушильне. Он тут же выбежал из дома. В темноте перед ним высились огромные, как великаны, волны высотой в дом. Это был тайфун.

Свирепый ветер обрушился на сушильню, повалил почти половину шестов и перекладин, всю рыбу разметал по песку. Сломя голову торговец бросился подбирать свое добро, носился по берегу, пытаясь хоть что-то сложить в ящик. Одежда промокла насквозь от бьющего наотмашь дождя, колючий ветер валил с ног. Волны поднимались все выше, ожесточенно наступая на берег, и уже добрались до границы сушильни, на которой последние шесты, не выдержав атаки, повалились один за другим и сдались на милость стихии. Ящик, в который с большим трудом удалось собрать немного рыбы, подхватил и унес с собой поток воздуха. Торговец отчаянно принялся подбирать ее, и ему удалось даже сложить небольшую кучку. Он повернул голову на громкий треск и увидел, как ветер поднял в воздух стену его дома. Вокруг стоял такой шум, будто рядом неистово пляшут морские черти, от чего барабанные перепонки, казалось, не выдержат и разорвутся. Он как сумасшедший продолжал носиться за рыбой, но, стоило ему собрать хоть малую часть в одном месте, как налетал ветер и поднимал кучку к небу, и тушки легко парили в вышине, словно птицы. Вихрь с бешеной скоростью подхватывал и кружил песок, который вонзался в лицо, как острые иголки. Кожа разрывалась, текла кровь. Больше ни на что не стоило надеяться. Он вдруг расхохотался, как сумасшедший, и начал бросать в сторону моря, откуда налетал тайфун, все, что попадалось под руку: рыбу, сосновые шесты, песок, и при этом кричал:

– Ха-ха-ха! Черт с ней, с этой рыбой, невелика потеря! Раз уж улетает, пусть летит и дальше! Пусть все улетает, и я, и дом, и весь этот мир! Пусть все улетает!

Торговец будто лишился разума. Перед ним, рыдающим и орущим в неистовстве, собиралось огромное цунами. И оно обрушилось на берег со всей мощью, сметая все на своем пути.

Кымбок резко открыла глаза, как будто ее кто-то позвал. Она бросила взгляд на постель: место рядом пустовало, Кокчон еще не вернулся домой. В кромешной темноте окно ходило ходуном от сильного ветра. И тут снова за дверью раздался невнятный голос, он кого-то звал. Обрадованная Кымбок немедля распахнула дверь. И увидела нескольких здоровых мужиков, насквозь промокших под дождем. Они опустили носилки, сделанные из рогожи и дерева. Кымбок отчаянно закричала и выбежала за порог. На носилках лежал Кокчон. Вся его одежда оказалась перепачкана кровью. Красная жидкость вытекала и смешивалась с падающим дождем. Рыдающая Кымбок приподняла голову любимого, лицо его было очень бледным, глаза уже закрыты. Полотенце, обвязанное вокруг головы, насквозь пропиталось алым. Судя по всему, рана была серьезной.