Существует ли на самом деле то, что называют объективной истиной? Насколько можно доверять историям, что ходят по свету, передаваясь из уст в уста? Действительно ли Меченый перед смертью сказал правду? Способен ли человек, умирающий на глазах любимого, на свойственное ему коварство? Мы никогда не найдем ответа.

Любая история со временем претерпевает изменения, будь то сокращение, дополнение или преувеличение, и зависит все от того, какую позицию занимает рассказчик, насколько умело излагает мысли, а еще от суждений и оценки слушателей.

Дорогой читатель, верьте в то, во что хотите верить. Этого достаточно.

В ту ночь Кокчон проснулся от странного ощущения. За дверью шумел ветер, крупные капли дождя непрерывно стучали по чханхочжи[12], вставленной в оконную решетку. Однако, как ни удивительно, почему-то именно в эту ночь у него прояснилось в голове. Сознание вернулось, и мозг работал четко, словно пробудился после долгого сна. Ему захотелось посмотреть, насколько сильным выдался дождь, и он собрался подняться и выйти наружу. Но не смог даже пошевелиться, будто его пригвоздили к лежанке. Он опустил глаза и испугался при виде нижней части своего тела: оно настолько раздулось, что невозможно было сказать, где ноги, а где руки. Он испытал шок такой силы, что долго не мог прийти в себя. Кокчон никак не мог понять, как так получилось, что он весь заплыл жиром.

Пережив потрясение от чудовищного вида собственного тела, он решил во что бы то ни стало начать двигаться и приложил к этому все силы. Пусть на теле отложился толстый слой жира, но ведь когда-то в порту он слыл самым сильным мужчиной. Он напряг остатки мышц и кое-как сумел поднять себя – огромную тушу. Открыв дверь, потихоньку, шаг за шагом, вышел на террасу. Дом был чужой. Он не понимал, как оказался здесь. Словно ища ключ к тайне, он двигался по террасе и открывал двери одну за другой. Растянувшаяся на животе кожа жирными складками волочилась по полу.

Открыв очередную дверь, он почувствовал в темноте знакомый запах. В этот момент сверкнула молния и ярко осветила комнату. Одного мгновения было достаточно, чтобы он увидел голую Кымбок, крепко спящую в обнимку с незнакомым мужчиной. Крик невыносимой боли рвался из него. Но он тихо закрыл дверь и вернулся в свою комнату. Опять сверкнула молния и откровенно показала ему собственное уродство. В голове понемногу возникали смутные картины прошлого: берег у пристани, где он впервые встретил Кымбок, площадка, где сушится рыба, заря разгорается на море, он счастливо живет с любимой, огромные бревна катятся на него, он за волосы волочит Кымбок, выкрикивает ругательства…

Кокчон смотрел на свои безобразно жирные телеса и, вспоминая, что любимая женщина лежит с другим мужчиной в соседней комнате, испытывал такую муку, какую невозможно выразить словами. Из глаз брызнули слезы. Плечи долго сотрясались от рыданий. Пока он сидел и беззвучно плакал, в глубине души родилась мысль и потихоньку стала укрепляться в сознании. В памяти мелькнул нежный облик Кымбок, которая из последних сил ухаживала за ним. Через какое-то время он медленно поднялся и вышел на террасу. Затем осторожно открыл дверь в комнату, где спала Кымбок: ему захотелось еще раз взглянуть на возлюбленную. Когда сверкнула молния, он смог увидеть ее лицо, раздобревшее за это время. Она выглядела счастливой.

Кокчон с большим трудом двинулся в сторону пристани, влача свое огромное тело. Из-за сильного ветра, разметающего дождь, шагать было еще труднее. Жировые складки свисали с живота, царапались об землю. Появились раны, но Кокчон изо всех сил шел к пристани. Он нес свое громадное тело, словно тащил огромную котомку, и, еле-еле переставляя ноги, стремился вперед. Вдруг неожиданно для него самого из горла вырвалась песня. Это была трудовая песня, которую он пел давно, когда работал грузчиком. Так сработал закон привычки.

Распевая куплет за куплетом, он потихоньку приближался к пристани. Так уж получилось, что последней ношей на этом свете для Кокчона, всю сознательную жизнь проработавшего грузчиком, оказалось собственное тело, и это был самый тяжелый груз из всех, что ему довелось переносить. Наконец, когда он дотащил изможденные телеса до конца пристани, никаких сил уже не осталось, и он тут же чуть не свалился без сознания. Накатила волна и швырнула в его сторону бурлящую пену. Он стоял и смотрел, как на него несутся волны. Существующая под небом нечистая сила всех мастей бесновалась и ревела, а из темной воды приветливо махали души утопленников, зазывая к себе. Когда огромная волна обрушилась на мол, Кокчон устремился вверх, будто хотел взлететь. В тот миг до него смутно донесся запах Кымбок. Через секунду ему показалось, что запах исчез, и громадное тело с громким всплеском упало в море. За ним взметнулся столб воды огромной высоты. Таков закон действия и противодействия.

Меченый тоже проснулся со странным ощущением. За окном по-прежнему шумел ветер. Перед дверью возвышалось огромное чудовище. Рука Меченого незаметно потянулась к кинжалу, лежащему в изголовье, и крепко ухватилась за рукоятку. Однако вскоре в этой громадине он узнал Кокчона. При вспышке молнии на его глазах сверкнули слезы. Через несколько секунд он вышел, закрыл за собой дверь, а Меченый потихоньку встал и последовал за ним. Дождь тут же промочил всю одежду насквозь. Шагая с большим трудом, Кокчон волок свое жирное тело. Сохраняя определенную дистанцию, Меченый следовал за великаном.

Лишь только когда Кокчон дошел до пристани и остановился на краю мола, Меченый понял его намерение. Пока он терзался в раздумье, останавливать самоубийцу или позволить умереть, Кокчон бросился в темное море, так и не дав ему шанс принять решение. Волна накрыла жертву с головой. Меченый в полуобморочном состоянии наблюдал, как вода сомкнулась над Кокчоном и он навсегда исчез в глубине моря. А когда Меченый по старой привычке оглянулся, то увидел Кымбок. Она стояла с гарпуном в руке и смотрела на него.

Под страшным ливнем Меченый явственно ощутил, как гарпун вонзился в его тело. Незнакомое и холодное прикосновение металла к животу, помутнение сознания и острая боль в момент разрыва кожи, мягкое движение гарпуна через внутренние органы, страх, когда острие, задев позвоночник, прошло насквозь и вышло наружу, и поразительное спокойствие при мысли «вот все наконец и кончено», а после этого невообразимый голод… Он прожил все эти мгновения так же ясно, как и много лет назад, когда ему в левый бок вонзился кинжал. Но поверить в то, что противником оказалась возлюбленная его души, Наоко, ради любви которой он лишился шести пальцев, он никак не мог.

После смерти Меченого Кымбок впала в смятение. Страдание ее было настолько сильным, что не выразить словами. Это несчастье возродило в ней страх смерти, которой она всегда боялась после кончины матери, умершей при родах.

Кымбок громко плакала, разрывая на себе одежду. Мощный ветер налетел на нее, обливая потоком дождя, и усадил на землю. У нее на глазах от гарпуна, пробившего живот, умер Меченый. Она подползла к нему и попыталась вытащить орудие убийства, но трехзубчатый наконечник только бередил рану. Так уж устроен гарпун. Через разорванную кожу из живота вываливались внутренности. Она изо всех сил старалась затолкать их назад, но с каждой попыткой рана становилась все шире, и в конце концов все кишки и какие-то органы вывалились наружу. В этот момент она потеряла сознание.

Когда Кымбок открыла глаза, на востоке едва занимался рассвет. Ветер ослабел, дождь прекратился, и море утратило свою мощь. Она взглянула туда, где лежал Меченый, но его там не было. Очевидно, мужчину унесла с собой волна. Теперь у нее ничего не осталось. Как не осталось и уверенности, что она одна сможет вынести весь ужас трагедии, сотворенной ее же руками. Она потихоньку встала и направилась вверх на мол. А потом, не раздумывая ни секунды, бросилась в море.

Но неожиданно ее заметил рыбак, спозаранку вышедший проверить, не повредило ли ночью лодку цунами. Этот рыбак схватил Кымбок, барахтающуюся в воде, за волосы и вытащил на сушу. Он молча наблюдал, как она сидит на песке и рыдает, а затем кивнул:

– Постой! Я все думаю, кто это может быть, а ты вон, смотрю, та самая девчонка. Выросла-то как за это время. И грудь налилась.

Оказалось, в вихре всех ночных событий кимоно с Кымбок слезло, и сидела она с открытой грудью. Продолжая плакать, Кымбок прикрылась руками и посмотрела на рыбака. Лицо показалось знакомым. И когда ей на глаза попалась татуировка на руке в виде чайки, она вспомнила его. Это был тот самый рыбак, что пытался изнасиловать ее в первый день приезда в город. С ног до головы пожирая глазами полуобнаженное мокрое тело, все его изгибы и выпуклости, он проговорил:

– Чем вот так даром топить свое тело, лучше бы уж тогда мне досталась.

Кымбок напряглась. Она смотрела на него, не спуская глаз, но рыбак лишь рассмеялся.

– Не волнуйся. Тогда этот гад, похожий на чудовище, так меня пнул, что член мой то ли разорвался, то ли еще что, не знаю, но с тех пор, даже если и захочу это самое, не смогу. Вот так-то.

И, вытаскивая из лодки спутанные ветром снасти, пробубнил, будто сам себе:

– Лучше жить на этом свете, чем на том. Даже если валяешься ты в собачьем дерьме. Зачем кончать счеты с жизнью, не знаю. Куда спешить-то? Придет время, и с того света обязательно дадут знак.

Слова рыбака, видно накопившего за плечами достаточно жизненного опыта, с трудом соответствовали прежнему образу лихача и грубияна. Теперь он превратился в стареющего мужика, теряющего силы. Кымбок даже такие перемены восприняла с грустью и, пока он распутывал свои снасти, сидела, не двигаясь, и лишь молча наблюдала за его работой. Утром берег моря выглядел настолько спокойным, что события прошедшей ночи казались ей сном. Она легла на песок и тут же уснула. А когда через какое-то время ее стали трясти за плечи, то, открыв глаза, она увидела все того же рыбака.

– Кажется мне, тебе и податься-то некуда. Так вот, пойдем ко мне в дом, хоть горяченькой похлебки поешь. А потом, глядишь, может, и отыщется какой другой путь, кто его знает.

Кымбок молча смотрела на него в растерянности, а рыбак снял с себя куртку и бросил ей:

– Взрослой девке не пристало шляться с голыми сиськами, так что накинь это и не пеняй на запах холостяка.

Утром того дня Кымбок пошла за рыбаком в его хибару, потому что войти в дом Меченого, в котором не осталось живой души, у нее не хватало смелости. Теперь ей все было безразлично – лишь бы не возвращаться туда. Рыбак принес ей миску наваристой похлебки неизвестно из какой рыбы, добавил туда перловой каши, и она, не далее как прошлой ночью пережившая кошмарную трагедию, как это ни удивительно, вдруг принялась за эту незатейливую еду, причем без всяких закусок, и с аппетитом съела все без остатка, а затем повалилась в угол, где сидела, и уснула. А после этого несколько дней только и делала, что спала в задней комнатушке, темной и вонючей, просыпаясь только для того, чтобы сходить по нужде да поесть, когда рыбак, с утра отправлявшийся на свой промысел, варил вечером похлебку и ставил перед ней еду. Никакие мысли не приходили к ней, никакие сны не снились.

Прошло несколько дней, Кымбок наконец пришла в себя, вышла из своего убежища и села, скорчившись, на полу между комнатами. Как раз в это время во дворе пышно цвела вишня. Кымбок весь день просидела, смотря отсутствующим взглядом на цветущее дерево.

Рыбак, поздно вернувшийся после улова, нашел свое жилище пустым – Кымбок исчезла. А на подносе, где он утром оставил для нее завтрак, лежало ожерелье. Судя по всему, она даже не притронулась к еде: миски с рисом и тарелки с закусками были полными, их облепила стая мух. Минуло пять дней, как Кымбок вслед за рыбаком пришла в этот дом. А ожерелье спустя время рыбак продал галантерейщику, который иногда обходил рыбачьи поселки. За эту уникальную в своем роде драгоценность он получил сумму, равную стоимости всего лишь одной связки сушеного минтая, но тем не менее рот его расплылся в улыбке при мысли, что девка сполна расплатилась за еду.