Москва, Сокольнический народный суд

В этот погожий сентябрьский вторник перед зданием Сокольнического народного суда еще засветло стали собираться люди. Это историческое здание с непростой историей (с 1941 г. по 1960 г. здесь размещался Московский городской военный трибунал и в подвале приводились в действие расстрельные приговоры) и раньше было не обделено внимание горожан, но происходящее сегодня было из ряда вон выходящим.

Люди шли к зданию непрерывным потоком. Поначалу они толпились на тротуарах, мешая дворникам мести улицу. Когда же их стало еще больше, и они перестали помещаться на тротуарах, то стали потихоньку смещаться к проезжей части улицу. Вскоре толпа заполонила и дорогу, полностью перекрыв улицы для движения автомобилей.

Наряду с простыми горожанами в толпе было много журналистов. За головами виднелись фургоны с антеннами. По асфальту ветвились провода, подключенные к аппаратуре. Возле репортеров стояли операторы с кинокамерами на плечах.

Прохожие, что спешили на работу, то и дело останавливались, и смотрели на все это с открытым ртом. После ослабления режима чрезвычайного положения такие толпы людей в столице были еще в новинку. Многие подходили, и спрашивали, а что же произошло и в чем причина такого ажиотажа.

— … Так чего там? Митинг что ли? — с опаской спрашивал мужичок в коричневом костюмчике, интеллигент по виду. — Чего просят-то?

— Какой еще митинг? Опять поди сажают какого-нибудь нелюдя! — рядом остановилась тетка нахрапистого вида с жуткими кудряшками на голове. Говорила при это так уверенно, что все знала наперед. — Второго дня такая же толпа была. Бандитов из Казани судили. Чего, не слышал что ли?

Мужичок неуверенно качнул головой. Увидев это, женщина громко фыркнула.

— Смотри-ка, все слышали, а он не слышал…

Два дня назад, действительно, в Сокольническом народном суде завершилось рассмотрение уголовных дел лидеров организованной преступной группировки «Хади Такташ». В совершенно открытом режиме с широким обсуждением на телевидении и радио были озвучены самые жуткие подробности творившихся в Казани зверств. Процесс многократно приостанавливался, когда в зале заседания кто-то снова падал в обморок. Дежурившие здесь же врачи тут же выносили человека из зала.

Уголовный процесс, а особенно озвученные по телевидению подробности бандитских похождений, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Люди, конечно же, ощущали на себе последствия разгулявшейся преступности, но даже не представляли весь ее масштаб и глубину. Журналисты в специальных программах рассказывали о сотнях зверски замученных жертвах бандитского беспредела, среди которых были в том числе женщины и дети. Слушали свидетелей жесточайших пыток, которым могли позавидовать и надзиратели фашистских концентрационных лагерей. Поражались суммам награбленного у государства и у людей. После каждой из таких передач редакции каналов, отделения милиции, прокуратуры заваливались сотнями килограмм писем и телеграмм, которые содержали одно единственное требование — немедленной казни всех этих преступников.

В результате процесса, прошедшего в соответствии с новым регламентом в ускоренном режиме, все лидеры группировки — Шарафутдинов, Халиуллин, Гусев, Галиакберов и двое других были приговорены к расстрелу. Двадцать четыре человека, составлявшие руководящий костяк банды, получили пожизненно и были отправлены в колонии строго режима.

— … Опять, значит, нелюдей судят…

В этот момент к этим двоим повернулась дамочка в светлом пальто и фетровом берете.

— Что же вы говорите, если не знаете! — насмешливо фыркнула она, посмотрев на них, как на деревенщин. — Сегодня будут Пугачеву судить…

— Да ты что? — ахнула тетка, всплеснув руками. — Саму Пугачеву⁈ Да не может быть!

Именно это было написано и на лице интеллигента, стоявшего с ошарашенным лицом и открытым ртом. Вид такой, словно рядом с ним летающая тарелка с Альфы Центавра разбилась, что было совсем не преувеличением. Алла Борисовна Пугачева сейчас была без сомнения самой известной певицей Советского Союза. О масштабах ее популярности очень образно говорил следующий анекдот, широко бытовавший в период застоя: «Кто такой Леонид Ильич Брежнев? — Мелкий политический интриган времен великой Аллы Пугачевой».

— Как же так? Наша Аллочка… — продолжала ахать тетка, шумно сморкаясь в платок.

Именно так ее и называли — «наша Аллочка». Для миллионов советских людей она стала своей — человеком, который говорил с ними по душам, который озвучивал близкие им проблемы и чаяния. Удивительным образом своими песнями могла «говорить» с каждым на языке, который им хорошо знаком и понятен — с интеллигентом, с разведенной женщиной, с работягой с заводских окраин. Все это невероятно естественно накладывалось на бунтарскую манеру поведения, которая так отличала ее от остальных представителей советской сцены, и на животрепещущие темы ее песен. Пугачева пела о неразделенной любви, гениально выдавая чужую боль за свою собственную боль.Но вместе с болью, в каждой своей песни они одновременно давала и надежду на новое счастье.

И тут вдруг такое — суд над примадонной! И статьи, словно специально, экономические, ставившие ее вровень то ли с обычным ворьем, то ли с подпольными миллионерами. Настоящий взрыв!

— … Что же вы совсем за новостями не следите? — дамочка в светлом пальто криво ухмыльнулась. Мол, деревенщины настоящие, лимита, а не жители столицы, если до сих пор не в курсе последних новостей. — Пугачеву за левые концерты и незаконное обогащение хотят привлечь. Там столько всего… Только одних бриллиантов почти на пятнадцать миллионов рублей, а про золото я и не говорю…

— Это же какие деньги-то! — схватилась за сердце тетка, похоже, никогда в жизни не державшая даже колечка с крохотным бриллиантом. — Просто денжищи…

— … Говорят, она с десяток квартир понакупала — в Москве, Ленинграде, Крыму, Риге, — со злорадной ухмылкойпродолжала рассказывать дамочка — Деньги не детским совочком гребла, а самой настоящей лопатой! Вчера по телевизору все показали…

Интеллигент рядом все еще никак не мог закрыть рот, что и понятно. Простой народ еще не был избалован яркими рассказами и фильмами о роскошной жизни элиты, а тут такое рассказывают и показывают.

— Ой, а мой-то сломался, — всплакнула тетка, размазывая тушь на глазах. И видно было, что не телевизора ей жалко было, а того, что пропустила такое зрелище.

Вдруг раздался громкий звук автомобильного сигнала. Через мгновение прорезал иступленный женский визг, а потом столько безумный крик:

— Пугачева! Это Пугачева!

Толпа тут же вздрогнула, вздыбилась, словно гигантский зверь. Сотни людей одновременно развернулись в сторону переулка, примыкавшего к Каланчёвской улице. Оттуда, раздвигая людскую толпу, медленно выезжал сочного красного цвета иностранный автомобиль, привлекавший взгляды непривычными «благородными» очертаниями. Преданные поклонники певицы сразу же узнали Mercedes 230, любимый автомобиль Пугачевой.

— Алла! Это Алла! — все громче и громче раздавались крики. — Алла! Аллочка!

Ярко сверкнула вспышка фотокамеры! Еще одна! Другая, третья! Щелчки затворов фотоаппаратов слились в единый стрекочущий гул'. Операторы с видеокамерами на плечах замерли, превратившись в неподвижные статуи.

Красный автомобиль мягко остановился. Вышел водитель. Высокий молодой мужчина с роскошными русыми волосами до плеч, в длинном черном плаще, строгом костюме. Пижонский красный палантин свисал с шеи, на правой руке красовался золотой хронометр одной из швейцарских фирм. Мужчина явно любил красивую жизнь и совсем не скрывал этого.

— … Челобанов, Сергей Челобанов… — зашептались в толпе. — С ней… С нашей Аллочкой… Песни пишет… Да, молодой… Красивый… Аллочка молодец…

Челобанов открыл дверцу автомобиля, помогая выйти Пугачевой. Едва примадонна показалась, толпа громко вздохнула.

— … Смотри, смотри… Наша Аллочка… Какая…

Пугачева вышла, выпрямилась, эффектно изогнулась, по-особому, как умела только она, тряхнула медно-красной гривой волос. Знакомый всему Союзу образ: иссиня черное платье едва дотягивалось до середины бедра, на плечах небрежно накинута черная кожаная куртка, на шее нитка золотая цепочка крупного плетения. Медленно сняла солнцезащитные очки, улыбнулась и помахала рукой — толпа вновь всколыхнулась, взревела, замахала руками.

— Здравствуйте, мои хорошие! Я всех очень люблю! — громко воскликнула она, вскинув руку вверх. — Слышите, всех очень-очень люблю!

Одному из репортеров каким-то чудом удалось прорваться через плотную толпу практически вплотную к певице. Взмыленный малый в джинсовке и бейсболке вытянул вперед руку с микрофоном и выкрикнул вопрос:

— Алла Борисовна, вы согласны с обвинением?

Спутник певицы хотел оттолкнуть репортера, но Пугачева отдернула его. Сделал шаг к толпе и, улыбаясь, уверенно ответила:

— Это всего лишь недоразумение, мои хорошие! Вы же все меня хорошо знаете! Вот она я, перед вами!

— Но по телевизору сказа… — репортер все еще не унимался, пытаясь «поймать» ее на слове.

Она продолжала в ответ невинно улыбаться, хотя в уголках рта и чувствовалось напряжение.

— Не нужно верить всяким слухам. Верьте только мне! Я обязательно во всем разберусь! Это просто грязные слухи со стороны тех, кто мне завидуете! Слышите⁈ Я обязательно разберусь! Вы только меня дождитесь, и все сами узнаете!

В этом и была вся примадонна. В полной мере вкусившая оглушительной всесоюзной и даже западной славы, невероятно уверенная в себе, в своем влиянии на поклонников и покровителей, многие из которых занимали самые высокие посты. До сих пор Пугачева без звонка заходила в такие кабинеты, о которых простой человек не мог и мечтать. Даже на пресловутой Лубянке были ее верные поклонники, готовые на очень и очень многое ради благосклонности певицы.

Словом, она совершенно искренне верила, что сегодняшнее заседание не более чем недоразумение, ошибка, что перед ней в очередной раз извинятся и… попросят автограф. Ну, возможно, еще придется выслушать несколько нотаций и очень вежливых предупреждений, в ответ на которые она, как и всегда, улыбнется своей шикарной улыбкой и растерянно пожмет плечами. Мол, я же звезда, и мне можно.

Так же, как она, думали и многие другие люди — ее друзья, чиновники, сами судьи. Ведь, организация массовых «левых» концертов, существование «левых» касс и, соответственно, «левых» финансовых поток у советских певцов была секретом Полишинеля. В органах власти прекрасно знали, как советские певцы первой величины выступали на днях рождениях директоров колхозов-милионников, у первых секретарей рескомов в южных республиках, где в качестве гонораров получали не пару сотен неучтенных рублей, а увесистые пачки денег, драгоценности, а иногда и целые автомобили. Все знали, но все делали вид, что ничего нет и не было. Они же элита, небожители, которым можно все или почти все, что нельзя обычным людям.

Однако, время изменилось, и власти понадобилась сакральная жертва. Срочно понадобился известный всему Союзу человек, на примере которого было решено показать, что теперь неприкасемых нет и не будет. Им стала Пугачева, хотя выбор мог пасть и на других коллег по цеху.

— … Это просто недоразумение, мои хорошие. Вт увидите, все будет хорошо! — певица послала всем воздушный поцелуй и, поднявшись по лестнице, исчезла за дверью суда. Следом за дверью скрылся и ее спутник.

Толпа выдохнула и вновь замерла в ожидании выхода примадонны, совершенно искренне веря, что все образуется и все снова станет, как прежде.

— … Я же говорила, что все это враки! — кто-то с облегчением вскрикнул в толпе. — Да, да, грязные сплетни и слухи! Твари!

— Это все Софка Ротару, сучка! Это все ее рук дело!

— Да вы что? Говорите, что это все устроила София Ротару?

— Чего ты там вякаешь? Какая Ротару! Закрой свой вонючий рот, пока я тебе все космы не повыдергала.

— Что? Ах ты, дура безмозглая…

Сначала сцепилась эта пара теток, затем — еще одна. Вскоре над толпой уже поднимался гул, раздавался сочный мат, крики, слышались звуки ударов, пощечин.

Внутри суда тем временем тоже нарастал градус напряжения. Воздух, казалось, наэлектризовался до такой степени, что вот-вот пробьет разряд, и все вокруг вспыхнет ярким пламенем. Судья сидела с ровной спиной, в глаза застыл лед. Один из народных заседателей смотрел на Пугачеву тяжелым неприязненным взглядом, двое других, напротив, были в смятении, и старались с ней не встречаться глазами. Прокурор тоже то и дело зачитывая все новые и новые обвинение косясь сначала на певицу, а потом на судью. Все сильнее и сильнее мрачнел защитник.

Лишь сама Пугачева «цвела и пахла» — широко улыбалась, довольно громко разговаривал с защитником. Сидела, положив ногу на ногу. Хорошо ощущалось, что он, если и тревожилась по поводу слушания по ее делу, то совсем немного. А почему бы и нет⁈

Влиятельность Пугачевы к этому времени была колоссальной, а ее популярность била все возможные и невозможные рекорды. Конечно же, она проводила десятки «левых» концертов, столько же неофициальных выступлений на встречах с «уважаемыми» людьми, за что получала весьма и весьма внушительные деньги, как меркам Союза, так и по меркам Западных стран. И ей хотелось больше, еще больше, многократно больше. Бывая за границей, она прекрасно видела, как живут западные звезды, и, естественно, примеряла их образ жизни на себе. Всякий раз после приезда из-за рубежа она снова и снова задавала себе один и то же вопрос — а чем я хуже их? Вот и шли валом потоки «левых» концертов, выступлений, гонорар за которые шел в карман певице и ее людям. Причем суммы и ценности были такими, что, озвучивая их, прокурор несколько раз сбивался от волнения.

— … В личном сейфе обвиняемой были найдены золотые украшения — кольца, цепочки, браслеты, вес которых составил более э-э-э… — запнулся прокурор, когда бумага в его руках дрогнула. Мгновение помявшись, он продолжил. — 2-ух килограммов металла.

Замолчав, он бросил быстрый взгляд на Пугачеву.

— … Обнаружена денежная сумма в размере тринадцати тысяч рублей, а также иностранная валюта в сумме одна тысяча американских долларов, восемьсот фунтов стерлингов. В ходе дальнейшего обыска были изъяты документы на право собственности на три квартиры — одну двухкомнатную квартиру, находящуюся в г. Москве по адресу…

Певица уже не улыбалась, а откровенно нервничала. Вертела головой по сторонам, дергала плечами, то и дело тянулась рукой, чтобы поправить прическу. Похоже, до нее, наконец-то, стала доходить вся серьезность ситуации. Сейчас вслух озвучивались такие подробности ее благосостояния, что начинали волосы шевелиться. И все явно шло к тому, что никакие покровители ей уже не помогут. Один из тревожных звоночков прозвучал еще вчера, когда Пугачева так и не смогла дозвониться до одного из своих преданных поклонников в министерстве иностранных дел. Человек был дома (в этом она была совершенно уверенно), но так и не подошел к телефонному аппарату.

— … А также обнаружены документы на дом площадью 320 квадратных метров с бассейном и оранжерей, расположенный в г. Севастополь, — тем временем продолжал зачитывать документ прокурор, снова и снова выразительно поглядывая на Пугачеву.

Когда время заседания перевалило за полновесные четыре часа, судья объявил перерыв на тридцать минут. Почти сразу же к Пугачевой, с потерянным видом сидевшей на стуле, наклонился защитник. Генрих Падва, опытнейший адвокат и верный защитник советской богемы, что-то тихо прошептал, и многозначительно кивнул в сторону неприметной двери справа.

— Алла Борисовна, за них не беспокойтесь, — Падва быстро посмотрел на конвойных милиционеров, которые сделали вид, что вдруг усиленно заинтересовались людьми у входа в зал заседания. — Прошу вас.

Пугачева с явным страхом смотрела на милиционеров, но они и ухом не вели. Тогда она вскочила с места и быстро прошла к двери. На мгновение замерла в нерешительности, а потом дернула за ручку. За дверью ее ждал небольшой уютный кабинет, где судья и народные заседатели обычно коротали время между заседаниями. Сейчас здесь никого не было.

— Сейчас вам позвонят, Алла Борисовна, — адвокат показал на телефонный аппарат, стоявший на столе. — И я, как ваш защитник, настоятельно советую прислушаться к тому, что вам скажут.

— Генрих Павлович, а можно я позвоню Эдуарду Амвро…

Падва дернулся, прикладывая указательный палец к губам. При этом так выразительно округлил глаза, что певица тут же замолчала.

— Алла Борисовна, забудьте это имя. Рядом с вами пришли в движении такие силы, про которые даже лучше не упоминать. Поверьте моему опыту и чутью, это страшные люди, и они просто раздавят вас. Вы понимаете меня? Их не остановит ваша слава и всенародная любовь. Кому бы вы сейчас не позвонили, никто даже трубку не поднимут. Поэ…

И тут вдруг раздалась громкая трель телефонного звонка, от которой они оба вздрогнули и с испугом одновременно посмотрели на телефон.

— Я выйду…

— Постойте, не оставляйте меня одну! — взмолилась Пугачева, в одно мгновение превратившись в беззащитную и убитую страхом женщину. Она дернулась в его сторону, с явным желанием вцепиться в него и не отпускать. — Посидите рядом, прошу вас!

— Нет, нет, — мужчина тут же поднял руки, едва не отталкивая ее. — Я не хочу слышать, что вам скажут. Вы должны все сделать сами. Понимаете? ВЫ должны все сделать сами, иначе… И мне даже не хочется думать о том, что может случиться в случае вашего отказа.

Падва быстро вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь. Пугачева осталась одна, со страхом смотря на звонящий телефон. Наконец, она переступила через свой страх и сняла трубку телефонного аппарата.

— Ало, — дрожащим голосом произнесла она, крепко зажмурив при этом глаза.

— Сейчас вы внимательно меня выслушаете и сделаете ровно в точности, как я скажу, — голос в трубке был тяжелым и совершенно безэмоциональным. — Вам понятно?

— Да.

— Когда заседание продолжится, вы полностью признаете свою вину и попросите суд о снисхождении. Одновременно объявите, что хотите все свои накопления добровольно пожертвовать в Советский фонд технологической развития…

* * *

Случившееся с Пугачевой оказалось началом в целой череде уголовных процессов, где обвиняемыми выступали известнейшие советские деятели культуры. Все они в какой-то момент совершенно неожиданно для всех выступали с намерением пожертвовать все свои накопления в недавно организованный Советский фонд технологического развития…