Принято считать, что самое интересное в жизни писателя — его книги. В известной степени это действительно так. Но ведь и книги бывают разные, и жизни писательские бывают разные.

Александр Николаевич — непоседа. Ну кто, в самом деле, заставлял его исколесить и пешком исходить вдоль и поперек весь наш Урал? Кто принудил его лютой зимней порой забраться в самые дебри пермяцкой пармы? Кто заставлял его, пожилого человека, двинуться в степные просторы Казахстана, с геологами, — к не один раз, а пять лет подряд?

А никто. Сам. Иначе он не может. Он легок на подъем. Чуть что — он уже, слышно, махнул в свое милое сердцу Ильинское, или в Очер, или в Кизел. Мало ли куда. Урал наш велик и прекрасен, Прикамье широко и раздольно, и за каждым увалом так и сулит таинственное и неведомое.

Завидки берут при одном только перечислении озер и рек, на берегах которых он побывал. Первой, разумеется, надо назвать нашу Каму. И следом за нею, конечно же, наши прикамские Вишеру и Чусовую, Сылву и Колву, Кутамыш и Вижай, Иньву и…

Да мало ли рек и речек в нашем краю! А затем назвать Ишим и Тобол, Чулым и Омку, Обь, Иртыш, Енисей. Знаменитое озеро Байкал с его самой прозрачной и самой вкусной на свете водой и с его стремительной Ангарой. Озеро Белое в Хакасии, с его плавучими островами. Беспокойное озеро Балтыкуль в Казахстане и озеро Кушмурун, берега которого под ярким солнцем сверкают от белого, словно толченое стекло, песка…

Множество раз доводилось мне бывать с Александром Николаевичем Спешиловым в путешествиях и деловых поездках. Честно признаться, поспеть за ним не так-то просто. У него спорый и ходкий шаг. У него цепкая хватка. У него житейский опыт и природная смекалка. С ним не пропадешь. Он многое умеет. И он многое требует.

Рыбацких историй рассказано великое множество, одна заковыристей другой. Я добавлю еще одну. Моя, разумеется, отличается высокой правдивостью.

Успели мы попасть в тот раз на Сылву к вечерней зорьке. Быстро, с ходу, как и положено серьезным людям, наладили рыболовную снасть и разошлись вдоль берега, облюбовывая местечко по своему вкусу, разумению и собственному опыту. Нас, рыболовов, было трое. Четвертым участником был Санчик, гражданин шести лет. Наша непосредственная задача была простая и совершенно определенная: надергать на ночную «ушку с дымком» что господь бог пошлет.

Однако по каким-то неведомым причинам господь бог был в нетях. Поплавок, не дрогнув и не колыхнувшись, плавно следовал по медленному течению до самого конца лески. Новый заброс — и снова по зеркальной глади безжизненно проплывал мимо.

Вот такая маета.

Закат опускался и густел. Река отсвечивала палевым, лиловым, зеленым и пепельным. Безмолвно колыхались на ней изгибистые отражения ивняков. По тихой воде издалека время от времени доносился то собачий взбрех, то позвякивание одинокого коровьего ботала. Изредка вдали мягко прогрохатывали электрички.

Мы сидели, боясь спугнуть нашу рыбу. Она, как мы полагали, в это время ходила вокруг да около и прицеливалась к наживкам. Но клева не было. Была только тишина.

Стояла тишина. Слышно было, как где-то справа, в своей стороне, что-то сердито бормочет сам себе Александр Николаевич, угрюмо гмыкает и покашливает, хрустит прибрежным песком и гравием.

Но вот и он призатих, хруст и бормотание смолкли. И вот негромкий его призыв: «Санчик!» Приглушенные голоса между ними — и мальчишка наш мчится от Александра Николаевича вдоль берега, ликующий, высоко подняв руку с зажатой в кулачишке сверкающей сорогой, трепещущей и бьющей его хвостом по запястью. И его торжествующий, истинно рыбацкий вопль: «Во какая!»

Первая удача вдохнула надежду в наши изнывающие души. С еще большим, чем прежде, усердием мы с приятелем принялись нахлестывать по воде удочками… А с той стороны то и дело слышалось: «Санчик!» — и ликующий топот по тропинке. А вскорости парень наш вместе с садком вообще переместился к Александру Николаевичу. Мы же напрасно меняли на крючке червя, выбирая наиболее жирных, аппетитных и активных, напрасно, следуя верной рыбачьей примете, смачно поплевывали на наживку перед забросом. Ничто не помогало. Клева не было.

Я принимал это досадное невезение с философической стойкостью. Мой рыболовный опыт застрял где-то на далеком моем детстве. И относился он по преимуществу к пескариному племени, которое, как известно, согласно клевать и на голый крючок.

Но наш приятель-поэт невезение свое принимал близко к сердцу и переживал всерьез. С отвращением курил он одну папиросу за другой и со злостью отшвыривал окурки. Он первый и поднялся. Сматывая удочки и стараясь хоть внешне выглядеть равнодушным и спокойным, он проговорил: «Пора. Темно. Поплавка не видно».

Что могли мы противопоставить тому великолепию, которое открылось нашим глазам и трепетало в сетчатом садке? В общий котел мы смогли добавить лишь две-три жалкие рыбешки. Нам было совестно перед мастером и стыдно перед мальчишкой. А шестилетний наш партнер, весело потряхивая уловом, путем несложных логических умозаключений вынес совершенно безапелляционное определение:

— Лучший на свете рыбак — дядя Саша.

Что нам в ту минуту было возразить на это?

Конфузливо и в то же время с лукавой хитринкой мастер протирал очки. Близоруко щурясь и похмыкивая, как бы между прочим проговорил:

— А я тут, ребята, один омуток нашшупал…

А дальше подступили заботы об ухе. Руководство этим делом, как и вообще всей нашей экспедицией, Александр Николаевич незаметно и в то же время решительно заграбастал в свои руки. Незамедлительно он распорядился, кому чем заниматься. И работа у нас закипела.

Сам же Александр Николаевич принялся устраивать костер. В рюкзаке его, человека запасливого и предусмотрительного, конечно же оказался походный топорик. Из валежин были вырублены рогульки, вколочены на месте чьего-то прежнего пепелища, прилажена перекладина. Под нее уложены лапки пожелтевшей хвои, на них легли колечки бересты, на бересту стояком устроены мелкие хворостинки и щепочки, сверху чуть придавлены веточками покрупнее и потолще. Одна лишь вспышка одной-единственной спички — и вот уже потянулся несмелый язычок пламени по хвое, по бересте, лизнул щепочки и ветки, потянулся сизый дымок. Огонек разрастался и веселел с каждым мгновением, ширился, рос, потрескивал, перебегал с ветки на ветку. А затем затрепетал, загудел весело и деловито — только знай подбрасывай из-под тюкающего топорика жадные к огню дровишки.

И сразу окрест будто сгустилась тьма, мягко опустилась и окутала нашу стоянку. Мы оказались словно бы в самой середине светового колеблющегося оранжевого круга, над которым таинственным шатром нависли темнота и тишина. И только внизу, под песчаным склоном, поблескивала от нашего костра тяжелая, медленная, словно маслянистая текучая вода.

На живой огонь всегда заманчиво смотреть. Смотришь на него — и наполняет тебя внутреннее трепетание и в то же время спокойная умиротворенность. Можно смотреть долго, не отрываясь, на этот живой огонь. А он то причудливо изогнется, то приникнет от еле ощутимого движения воздуха, то свирепо взметнется ввысь. И непрестанно меняется, принимает все новые и новые фантастические очертания, потому, наверно, и тянет так человека к костру.

Мальчишка наш смотрел на огонь зачарованно. Быть может, это был первый в его жизни костер. Пристроился на камушек, подпер кулаками голову, притих и смотрел неотрывно — мечтательно и задумчиво. И так же задумчиво он вынес следующее свое определение:

— Лучший на свете костерщик — дядя Саша.

Мы промолчали. Что могли мы сказать на это? Мы, подмастерья, занимались ведь только черной работой. Мы делали только заготовку, только подмалевку, так сказать, общей картины, а самые главные мазки, самые из них важные, бросал на холст своей уверенной рукою мастер.

В удивительном рюкзаке Александра Николаевича нашелся, конечно же, «общий котел», укладисто заполненный всяческими нужными предметами. Нашлось несколько картофелин, и лучок, и пакет с лавровым листом, коробочки с перцем, с солью. Нашлась алюминиевая миска, появилась деревянная ложка (не в пример нашим, металлическим), большой нож с защелкой… Словом, в этом рюкзаке оказалось все, что было необходимо. Он казался бездонным. Мальчишка с любопытством, удивлением и восхищением прослеживал за движением каждого предмета, извлекаемого из этого волшебного мешка, — и как все это ловко и споро шло в дело.

А потом, когда он до предела насытился ухой, ароматной и действительно припахивающей дымком, отвадился и со вздохом сказал:

— Лучший варитель ухи — дядя Саша.

Мы молча согласились. В самом деле, уха была отменная. Она была сварена, так сказать, профессионально. Александр же Николаевич, блеснув в свете костра очками, с интересом и хитринкой спросил мальчугана:

— А ты, тезка, много ль на своем веку ухи похлебал?

— Много, дядя Саша. Пять раз. — Подумал и добавил: — А может, и шесть.

— Значит, сегодняшняя, считай, седьмая. Хорошее число.

— А чем хорошее число семь?

— Это, брат ты мой, долгий разговор. А у тебя, гляди, глаза слипаются. Погоди, сейчас мы тебе постель изладим.

Рыбаку скоротать у тлеющего костерка короткую нашу июньскую ночь с разговорами и побасенками — пара пустяков. Но малыша надо устроить. Через пяток минут было сооружено нечто вроде гамака — из колышков, хвойных лапок и распотрошенных наших рюкзаков. Уложив мальчугана и накрыв его стеганкой, Александр Николаевич наказал:

— Спи. Рыбак должен хорошенько выспаться. А разбужу я тебя рано. И чтоб у меня не хныкать, когда будить стану.

— Нет, дядя Саша, — засыпая, ответил он. — Я понимаю, рыбацкая дисциплина.

— То-то и оно, брат.

Вы думаете, Александр Николаевич забыл про нас, устраивая малыша? Вы думаете, мы нежились, мечтательно покуривая и полеживая? Как бы не так. Нам он поручил немедля, не откладывая «на потом», чистенько вымыть в реке и затем в полном порядке уложить всю посуду — котелок, миски, ложки. Посуда любит чистоту, приговаривал он, а в походе тем более. А потому отскабливай, пока не засохло.

Наутро мы решили пойти на ближние пойменные озера. Там наверняка добудем кое-что покрупнее. Рыбака никогда не оставляет надежда «натаскать вот таких!» Но как быть с мальчуганом? Ведь до озер добрый час убористой ходьбы, тем более, что и солнце стало припекать. Критически оглядев Санчика, Александр Николаевич спросил:

— Тезка, ты в походах бывал?

— Бывал! — бодро ответил Санчик. — С детсадиком.

— Понятно. Раз пять или даже шесть?

— Много! — уверенно ответил Санчик. — Со счету сбился.

— Гм-гм… Пройти пять километров сможешь?

— А это далеко?

— Это надо шагать целый час. Без остановок и привалов.

— Ну, дядя Саша! Целый час я могу и бегом.

— Бегом не надо. Пойдем рыбацким шагом. Согласен? Только чтоб мне в пути не хныкать и не проситься к маме!

— Ну, дядя Саша! — с упреком возразил Санчик.

— Ладно, — наконец решил наш предводитель. — Проверим твои обутки.

Он тщательно осмотрел сандалии, вынес свое «добро». И мы двинулись. Впереди шагали Александр Николаевич и Санчик. Шли мы прямиком, по лугам и кочкам, спрямляя свой путь. Совсем ощутимо стало припекать солнце с прозрачного неба. Идти было трудно. Вскорости Санчик запросил пить.

— Так и быть, — подумав, но не переставая шагать, решил Александр Николаевич. — В настоящем походе пить не рекомендуется. Но для тебя на первый случай мы допустим маленькое послабление.

Он приостановился, отвинтил на фляжке пробку, заставил малыша сначала прополоскать рот, выплюнуть воду и только потом сделать два глотка. Только два глотка. Не больше. И спрятал фляжку.

Мы с приятелем тоже изнывали от жажды. Нам бы тоже хоть по два глоточка. Но приходилось держаться. Нам ужасно не хотелось терять остатки своего мужского достоинства перед лицом мальчишки и мастера. Мы безропотно несли свою тяжкую ношу. А она и впрямь с каждым шагом становилась вроде бы тяжелее.

— Во время похода болтать не принято, — заговорил между тем Александр Николаевич, обращаясь к своему спутнику. — Надо беречь дыхание и не сбивать ритма своего шага. Но мы с тобою, тезка, немного поговорим. Ты знаешь, что такое ориентир?

— Нет, дядя Саша.

— Сейчас узнаешь. А компас ты хоть раз держал в руках?

— Откуда мне, дядя Саша!

— Сейчас мы с тобой по компасу определимся.

Из кармашка все того же рюкзака появился и сверкнул на солнце изрядно потертый старинный латунный компас. И начались бесконечные разговоры на предмет «норд-ост-зюйд-вест». И о магнитном полюсе. И о Большой Медведице, которая указывает на Полярную звезду… Нам с приятелем было понятно, с какой целью был задуман весь этот нехитрый маневр. Но слушать было увлекательно. И порою мы тоже забывали о врезавшейся в плечи тяжести и о неудобстве для такой ходьбы наших городских башмаков.

Когда мы наконец достигли желанной цели и вольно раскинулись на мягчайшем зеленом приозерном склоне и блаженно вытянули гудящие ноги, Санчик сделал еще одно логическое заключение:

— Лучший на свете путешественник — дядя Саша.

И мы немедленно согласились.

— Да! — сказали мы в один голос. — Ты прав, доморощенный философ!

Он непоседа. Наверное, потому и герои книг его все время в движении. Жизнь, судьба, обстоятельства кидают их с места на место. В этом одна из особенностей его литературного почерка.

Возьмите главную книгу Александра Николаевича Спешилова — его роман «Бурлаки». Уверен, ваше внимание привлечет именно эта многозначительная особенность. В книге полно движения. Я имею в виду не только сюжет романа, не только его фабулу.

Юный герой этого романа Саша Ховрин все время в пути, все время в дороге. События и место действия меняются то и дело. Вот Саша Ховрин в Ильинском. Потом — Пермь. Левшино. Королёвский затон. По Каме на карчеподъемнице. Верхняя Кама. Средняя Кама. Нижняя Кама. Красногвардейская атака по всему Прикамью. Партизанская война на Северном Урале. Вятка. Снова Прикамье. Пермь. Кама.

О «Бурлаках» написано немало. Мне нет нужды еще раз анализировать достоинства романа. Это дело литературоведов, не надо отбивать у них хлеб. Я пишу о Спешилове. Но не могу не сказать, что картина гражданской войны в Прикамье дана в этом романе с завидной широтой, написана щедро и ярко. Особо мне хочется лишний раз подчеркнуть привлекательный образ юного Саши Ховрина. Думается, нынешней молодежи стоит приглядеться к тому, как мужал и закалялся в огне революции и гражданской войны бурлак и сын бурлака Саша Ховрин, как пробуждалось и крепло в нем классовое самосознание.

Александр Николаевич Спешилов — писатель реалистического склада. В основу всех его книг положены, как правило, личные впечатления и наблюдения. Однако наивно было бы думать, что книги создаются так: что увидел — то и пиши. На самом деле все это куда как сложнее и заковыристее. Но несомненно одно: во главу угла книги, созданной писателем-реалистом, должны лечь совершенно реальные события. В творчестве Спешилова, как мне кажется, это проявляется очень наглядно. В его книгах лишь те события, участником которых был он сам, или же те, которые он очень хорошо знает. Они, его книги, во многом автобиографичны. В Саше Ховрине без труда угадывается юный Саша Спешилов. Многие другие персонажи романа имеют своих вполне реальных прототипов.

Ничуть поэтому я не сомневаюсь, что в свое время жил на свете человек, который назван в романе Андреем Заплатным, — этот с виду непривлекательный, некрасивый, весь искалеченный, характером резкий и порою даже грубый, но душой своею прекрасный и отзывчивый человек. Совершенно реальное для меня лицо — бунтарь и заводила Михаил Кондряков, человек трудной судьбы, познавший и каторгу, и ссылку. И Фина Суханова, сельская учительница, что словно молодой росток несмело и в то же время упорно и настойчиво тянется к новой жизни. Да и другие люди предстают перед нами, словно выхваченные из бурного потока жизни.

Все они убедительны еще и потому, что написаны сочным языком, в который так органично вплелось своеобразие старого уральского говора, звучат уральские интонации, в меру и к месту введены местные словечки, шутки, поговорки. А сама картина жизни — она тоже написана ярко и образно. Тяжелая доля камских бурлаков в старое время. Бесчеловечные условия их труда. Вызревание классового понимания борьбы. Их борьба за лучшее будущее. Порою люди в романе жестоки и злобны, но это потому, что жестока жизнь.

Писатель не приукрашивает ничего, он пишет, каково было на свете в ту пору, что происходило и как происходило. Но он с любовью подмечает и показывает в своих героях все то доброе и светлое, что таится в самой их сокровенной глубине, подмечает в них покоряющую душевную чистоту, настойчивое стремление к жизни настоящей, достойной человека.

Так это было в действительности — так оно отразилось и в романе. А как писалась эта книга?

Вот написана первая часть. Выходит отдельной книжечкой сначала в Свердловске, а затем в Перми. Было это перед самой войной. Писатель принимается за продолжение своего труда. Но грянула большая война — и рукопись романа временно отодвинута в сторону. Военное лихолетье требует от литератора создания героического, мобилизующего, укрепляющего в человеке веру в себя и в свой народ, поднимающего сознание своего правого дела и разжигающего священную ненависть к врагу. И такая литература нужна очень скоро — сегодня, сейчас, немедленно. Спешилов понимает, что роман — вещь долгая, пишется годами. Теперь надо взять на вооружение иной литературный жанр. Надо писать коротко, стремительно. Нужен рассказ. Стреляющий рассказ. И он принимается за рассказы. Они посвящены событиям гражданской войны на Урале, они говорят о борьбе с белогвардейщиной, но они перекликаются с войной нынешней. Сборник «Преданность» увидел свет в это самое суровое время. И книжку, еще пахнущую типографской краской, раздавали с дорожным пайком бойцам, отправляющимся на фронт.

Теперь, казалось бы, с сознанием исполненного долга, можно вернуться к роману. Но нет. Не дает покоя уральская деревня, изнемогающая от непосильных тягот и забот. До войны Урал и сам-то себя не справлялся досыта накормить хлебом. Урал выполнял иные, не менее важные для страны задачи, а взамен получал все необходимое, в том числе и хлеб. Теперь же обстоятельства переместились. Кроме пушек, самолетов, танков, Урал должен давать стране и фронту хлеб. А как это трудно — лишь женскими да детскими руками!

В те годы Александр Николаевич часто бывал в районах области — то по партийному поручению, то по газетному заданию, то на уборке урожая. Сам деревенский, он видел и понимал, каким напряженным и трудным ритмом живет уральская военная деревня. Не писать об этом было нельзя. И он написал. Эта большая повесть называется «В колхозе «Зарево». Она вышла в свет вскорости после войны.

Вот только теперь можно вернуться к «Бурлакам». И вновь на письменном столе появилась заветная папка с пожелтевшими от времени листками.

Но ведь прошли годы — и какие годы!

И писатель как бы заново взглянул на сделанное и заново передумал задуманное. Замысел романа сейчас, после такой большой войны, обретал новое, более глубокое звучание и значение. Не только о судьбе Саши Ховрина должна пойти речь в романе, но и о судьбах многих других. Нужна широкая картина гражданской войны на Урале, развернутое описание разгрома колчаковщины.

Тут мало своих личных воспоминаний. Требуется дополнительный материал. Без него не обойтись. И Спешилов предпринимает большую и кропотливую работу. Он разыскивает одного за другим старых красногвардейцев и подолгу беседует с каждым, собирая по крупицам, по частицам все самое яркое и интересное. Он роется в архивах, изучает документы той поры, письма, воспоминания, научные труды историков.

И пишет, пишет. Легко пишет и трудно пишет. Как это всегда и бывает. В общей сложности работа над романом заняла полтора десятка лет.

Теперь, казалось бы, можно отдохнуть. Но Александр Николаевич придумывает для себя интереснейшее дело. Как известно, наш прикамский край дает стране много древесины и бумаги. А лес, а тайгу, а парму ему ли не знать — столько хожено и перехожено! Он решает написать книгу о труде современных лесорубов. Вместе с поэтом Борисом Ширшовым он забирается в самую глухомань Коми-Пермяцкого округа, в один из леспромхозов. Зимой, в суровые морозы, они живут там долго, разделяя с лесорубами все их заботы, тяготы и радости. Поэт привез из той поездки цикл стихов, а Александр Николаевич написал повесть «В лесах Прикамья».

А потом, несколько лет подряд, поездки по Сибири и Казахстану. В общей сложности это составило двадцать пять тысяч километров. Автомашина геологического отряда, в составе которого находился писатель, прошла двадцать пять тысяч километров. И эти километры были вовсе не туристские, не на мягких автобусных сиденьях, с остановками в гостиницах и мотелях. Нет, эти километры были геологические, с остановками в самых глухих и диких местах, — словом, там, где геологам надо. А был Александр Николаевич к той поре уже человек весьма пожилой, отнюдь не богатырского телосложения и железных мускулов. Но он не отставал от молодежи. Правда, шурфов он не копал, земную кору не бурил, трехпудовые рюкзаки с каменными пробами не таскал. Но он работал наравне со всеми, как и подобает в геологическом отряде: ставил палатки, обихаживал стоянку, варил обеды и ужины на всю братию, следил за порядком, да мало ли всяких забот. Не писательских, а повседневных, путевых, дорожных.

Однако и записи были. И вот результат. Повесть «Приключения Белки в Саянской тайге». Или еще повесть — «Первый маршрут Иры Сулимовой».

Это примеры того, как иногда писатель может собирать и накапливать материал для своего будущего произведения. Для Александра Николаевича это особенно характерно. Но и его же особенность в том, что никогда он не бывает просто наблюдателем. Ему надо быть участником. Непосредственным участником.

Я рассказал лишь о некоторых книгах Спешилова. Многие из них, особенно «Бурлаки», неоднократно переиздавались. Много напечатал он стихов, рассказов, очерков, газетных корреспонденции. Много написано. Всего не перечислить. Пройдены тысячи километров, увидены тысячи лиц, исписаны тысячи листов белой бумаги…

Он жаден на людей, на знакомства, на разговоры. Он любит расспрашивать, но не меньше он любит рассказывать. Только, пожалуйста, будьте благоразумны. Он человек увлекающийся, в нем так и кипит творческая фантазия, она может занести далеко. Ему есть что порассказать, он немало повидал за жизнь свою, большую и долгую, но, право же, ему хочется все большего и большего, — красочней, цветастей, интересней! Ведь мир такой изумительный, ведь люди вокруг такие замечательные! «Хороший человек! — любит он приговаривать. — Прекрасный товарищ!»

Я в доме Александра Николаевича. Он как всегда гостеприимен. Он легок в движениях и, пожалуй, сейчас, дома, чуть по-стариковски суетлив. Быстренько, чуть ли не за рукав, проводит в комнатушку, которая служит ему и рабочим кабинетом, и мастерской, и спальней. Жилистыми небольшими руками мягко, но настойчиво усаживает в почетное кресло — модернизированное кресло со старинными загогулинами. Сам усаживается напротив. Мелкими привычными движениями сухоньких пальцев протирает очки, прилаживает их на переносицу и с острым всегдашним любопытством устремляет лицо в лицо. На губах его готовая вспыхнуть улыбка, она чуть трепещет, будто вот-вот намерена вспорхнуть. Взгляд его через толстые очки изучающий, острый. Но в то же самое время этот взгляд распахнут навстречу. «Ты изучай и любопытствуй меня, а я — тебя», — вот что читается в этом взгляде, настойчивом и доброжелательном.

На моей памяти Александр Николаевич всегда с улыбкой, с живым словом, с шуткой-прибауткой. Я не припомню его во гневе, или крайне сердитым, или чрезмерно раздраженным, или попросту хандрящим. Такой у него характер. Ну, бывает иногда, потрясет он в запальчивую минутку сухоньким своим кулачишком. Блеснет очками. И вновь заулыбается. Все. Прошло.

Итак, я у него в гостях. Александра Петровна, хозяйка дома, приносит нам душистый чай. Александра Петровна — человек весьма строгих правил и манер. Кто ее мало знает, может счесть сухой и даже суровой. А на самом деле она чуткая и добрая женщина. Что говорить, множество лет я побаиваюсь ее справедливой и строгой доброжелательности. И она это знает. И принимает как должное. До сих пор она относится к нам, ныне седым и морщинистым, как и три десятка лет назад, с требовательной и суровой снисходительностью взрослого к малышу-несмышленышу. Она знает литературу, любит и лелеет книги, уважает и понимает людей, причастных к литературе. Эвон скольких из нас и прочих разных повидала она за долгие годы! Но свое уважение и свою приязнь Александра Петровна не стремится показать слишком явно. Губы ее сомкнуты, брови сведены. Она видит нас насквозь. И мы это знаем. И поскольку мы все это обоюдно понимаем, то все идет у нас хорошо и толково. Сказав несколько приветливых слов и поставив чай, Александра Петровна тактично и деловито уходит по своим домашним неотложным надобностям. Она безошибочно научилась понимать, когда предвидится обыкновенная литературная болтовня, а когда предстоят всамделишные литературные дела. Она удаляется по своим неотложным надобностям: пусть мужчины всласть поговорят.

Так и сейчас.

Кабинет, как и положено, полон книгами. Они повсюду в этой небольшой квартире. Книги встречают вас при самом входе, в тесном коридорчике, на полках, на тумбочке, на приступке, но больше всего их здесь, в рабочем кабинете писателя. Они на стеллажах, они на круглом столе, они стопами расположились на полу, на стульях, на письменном столе.

Почти все в этой комнате сооружено руками хозяина. Он все умеет. Чем только, в самом деле, не приходилось ему заниматься в жизни своей! Он брался за любую работу. Мальчишкой пошел бурлачить на Каму. Работал на баржах, на карчеподъемнице, на пристанях. Он самоучкой овладел грамотой — и настолько, что одно время работал писцом в настоящей канцелярии, и до сих пор его почерк прямой и четкий. Были другие дела и должности. Пестрой получилась жизнь. Бывал он и плотником, и столяром, и чертежником, увлекался живописью, некоторое время учительствовал. Сотрудничал в газетах, работал в книжном издательстве… Он мастер на все руки. Книжку переплести, табуретку сколотить, подметку на сапог набить, корзинку из прутьев сплесть, будильник починить, замок врезать…

Но прежде всего и навсегда он писатель.

У американского поэта Уолта Уитмена есть такие строки: «Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?»

Такой склад характера и у Александра Николаевича Спешилова. Он непоседа. Он общителен. Он легко и свободно, непринужденно и будто между прочим заговорит с незнакомым на улице, в трамвае, в электричке, у газетного киоска. Таков он есть. Его неодолимо тянет к человеку, к разговору, к шутке и прибаутке, а в конечном счете, к тому, что называется новым и познаваемым.

Как и прежде, с молодой жадностью он осматривается вокруг сквозь толстые свои очки. Ну, в самом деле: прохожий, почему бы нам не поговорить? Нет, в самом деле, — ведь мир такой изумительный!