Весь день и всю ночь бушевала первая пурга. Под утро стало тихо. С трудом приоткрыв дверь таежной избушки, Мальцев вышел на крыльцо. Все кругом было засыпано снегом. Сугробы с наветренной стороны доходили почти до самых окон. Холмистое белое покрывало легло на кустарники, на пеньки и на бугры, сгладило ухабы дороги, ведущей к побережью. В неверном утреннем свете белые вершины сопок сливались с серым небом. Земля была тихая, нарядная, успокоившаяся.

К Мальцеву, увязая по самое брюхо в пушистом снегу, рывками подобрался добродушный толстый рыжий пес, особенно яркий на безукоризненной белизне. Пес поднял тупую морду и, вычерчивая на снегу тяжелым хвостом полуокружности, с явной усмешкой посмотрел на человека.

Но человеку было не до шуток. По всей видимости, началась зима. Пешком на разведку не пройти. И неизвестно, когда сюда, на перевалочную базу, придет с разведки или из Урги трактор. А люди на буровой стоят, дожидаясь подшипников для трансмиссионного вала. Дернуло же эти разнесчастные подшипники расплавиться в самое неподходящее время!

Мальцев, насупясь, со злостью отгреб ногами от двери снег, чтобы не мешал, и вернулся в темную, пропахшую рыбьим жиром избушку.

— Эй, мастер, вставай! Вахту проспишь!

Калинкин, спавший на нарах, перестал сопеть, разом проснулся и сел, свесив босые ноги. Несколько мгновений он, пошевеливая пальцами и недоуменно щурясь, осматривал закопченные бревенчатые стены хижины, висящую на проволочном крючке керосиновую лампу и большую железную печь, на которой стоял остывший казанок с кусками нерпы, подернутыми желтой пленкой жира. Потом, вспомнив, что находится он не дома, шутливо отозвался:

— Есть, товарищ начальник! — И деловито спросил: — Стихло? В путь?

— Надо идти… Пора…

Накручивая твердые, ссохшиеся у печи портянки, Калинкин кивнул на занесенное снегом окошко:

— Навалило — видал?

— Ни хрена, — пробурчал Мальцев. — Бывает. Пройдем.

— В условиях труднопроходимой местности? — улыбнулся Калинкин и встал, заправляя рубаху в штаны. Был он высок, худощав, с реденькими блеклыми волосами и хитрым хрящеватым носом, но улыбка у него получалась по-детски простая и подкупающая. Глядя на него, Мальцев невольно подобрел и сам ухмыльнулся:

— Легких путей ищешь, боевой партийный руководитель?

— Упаси господь бог.

— Ну, то-то, — хмыкнул Мальцев, выволакивая из-под нар тяжелый рюкзак.

Бородатый начальник перевалочной базы нашел для них две пары лыж. Впереди пошел коренастый, грузный Мальцев, прокладывая по рыхлому снегу лыжню. Следом с рюкзаком за спиной двинулся Калинкин. По широкой ровной полосе заметенной дороги они дошли до побережья и направились на север.

Путь на нефтеразведку предстоял дальний. Сначала надо было пройти по берегу залива, а потом повернуть на восток и углубиться по просеке в тайгу.

Утро было тихое. Не верилось, что сегодня ночью бушевала пурга. Тишину нарушало только несмолкаемо шумевшее море. Начинался прибой. Волны все сильнее накатывались на пологий песчаный берег, с каждым разом слизывая новую полоску снега, потемневшего от соленых брызг.

За спиной путников блеснуло солнце. Ветви низкорослых елей и пихт заискрились розовыми и голубыми блестками. Путники шли молча, равномерно дыша и шелестя лыжами. Давно скрылись строения перевалочной базы, замер вдали звонкий лай рыжего толстого пса. Два человека затерялись среди белого пространства, с одной стороны которого тянулось зеленое бугристое море, а с другой — низкий лес, за которым вдали возвышались розовые от солнца шапки сопок. Снег лежал чистый, нетронутый, без единого следа. Только лыжня тянулась за путниками извилистой лентой. Им казалось, что в мире существуют лишь они двое, да вот этот гул моря, да молчаливая, дремлющая тайга. И солнце. И больше ничего…

И еще где-то очень далеко в мире находилась буровая, где люди с нетерпением ждали подшипники, которые сейчас лежали в рюкзаке у Калинкина.

Начальник нефтеразведки Мальцев и секретарь партийного бюро Калинкин были в Урге, в районном центре, на собрании партийного актива, когда пришло по рации это пренеприятнейшее сообщение. Пришлось потратить целый день, такой нужный день, прежде чем раздобыли нужные детали. С попутной машиной добрались до перевалочной базы — и тут пурга, которая еще на день запечатала их в хижине. И подшипники. Из-за них необходимо было немедля идти сквозь эту дикость и нетронутость, делать многокилометровый крюк.

Внезапно Мальцев остановился. Калинкин поравнялся с ним и движением плеча поправил за спиной поклажу. Оба непроизвольно оглянулись назад, на лыжню, а потом посмотрели на тайгу, на сближенные и похожие, словно братья, вершины трех сопок. Там, у их подножия, находилась нефтеразведка. Выгнутое побережье уводило дорогу левее, к западу, в сторону от сопок.

— А что, если нам напрямик? — Мальцев поднял лыжную палку и резанул ею по направлению сопок, через снега и деревья.

Калинкин ответил не сразу.

— А ведь верно. Вон заливчик. За ним распадок. Так вот, если по распадкам…

— Точно.

Путники двинулись дальше. Там, где линия берега резко метнулась к чуть расступившейся тайге, давая дорогу лесной речушке, они повернулись лицом к трем вершинам, сошли со знакомой дороги и двинулись по неизведанному пути. Огибая склоны и лавируя между деревьями, они шли, тяжело дыша. По лесу продвигаться было труднее, чем по берегу. Калинкин чаще обычного поправлял за спиной рюкзак. Но так было гораздо ближе.

Солнце поднималось все выше и выше.

Наконец путники остановились. Калинкин утоптал снег и поставил мешок. Прислонясь к дереву, они закурили и некоторое время отдыхали молча. Они молчали потому, что оба устали, и потому, что безмолвие, царящее вокруг них, располагало к размышлениям. Но думали они примерно об одном и том же, и Мальцев нисколько не удивился, когда Калинкин сказал:

— К обеду придем, вечером пустим…

Это было понятно обоим: речь шла о простаивающей буровой. И снова наступило молчание.

— А Воркунов теперь совсем не тот, — вновь заговорил Калинкин, и Мальцев опять молча согласился с ним. — Сколько мы Воркунова выправляли всяческими испытанными методами: и пропесочивали, и на собраниях прорабатывали, и в стенгазете продергивали — не помогало. Такой, видно, человек. А попробовали к нему иначе подойти, поговорить, дать ответственное задание, и парень поднялся в собственных глазах… И теперь из кожи лезет…

— В душу вникнуть, так?

— Верно, вникнуть. — Калинкин сосредоточенно ковырял палкой в снегу, пошмыгивая хрящеватым носом, размышляя и по-детски улыбаясь чему-то своему.

Мальцев смотрел вдаль, за сопки. Не глядя на Калинкина, он тихо, словно боясь нарушить тишину, заговорил:

— Сколько лет люди бурили пласт, ковырялись около поверхности, находили нефть, добывали. И думали: достигли всего… А пришли люди другие, пытливые — посмотрели, прикинули, копнули поглубже — и на вот тебе: открыли вторые горизонты нефтяного пласта. Глубокое бурение, так?

Калинкин слушал, перестав ковырять палкой.

— Так и люди, — сказал Мальцев. — Человек. Видим в нем иной раз только то, что сверху. Одну оболочку. А глубже порой и не копнем. То вроде незачем, то недосуг, то найти точку для проникновения подходящую не умеем. Да человек, он и сам в себе иной раз толком разобраться не может — что к чему. А копни поглубже, задень его за струнку — открывается душа. И какие в ней, оказывается, Калинкин, в душе этой, богатства!

— Это верно…

— Неиссякаемый источник энергии! — Мальцев неловко улыбнулся своим пышным словам и грубоватым тоном добавил: — Ну, это понятно, второй горизонт богаче горючим… Ты это помни всегда, Калинкин, ты буровой мастер, у тебя под началом вон сколько людей, да и вообще…

— Все разные люди.

— И все разные. Сколько людей, столько и человеков. И к каждому особая дорожка. Проторенных нет. Неизведанные.

Мальцев присел над мешком, проверил ремни: дальше нести была его очередь. А Калинкин все ворочал в снегу палкой, молчал, размышлял.

— Второй горизонт, — начал он. — Вот наша буровая идет на две с половиной тысячи метров. И чем глубже, тем медленней проходка. Я к чему говорю, — после паузы продолжал Калинкин. — Могут инженеры ошибиться, чего-то недоучесть или не могут?

— Всяк может, — добродушно отозвался Мальцев, не отрываясь от своего дела.

— Вот, скажем, буровые долотья. Сколько лет шарошечному долоту? Сколько над ним прошло инженеров, конструкторов, специалистов. Казалось бы, все продумано, все до предела взято… А ведь не все! Нет, дорогой мой товарищ Мальцев, далеко не все, как нам кажется. Мы вот что с Воркуновым надумали, это его идея, Воркунова… Хотим мы шарошечное долото малость изменить.

Мальцев поднял голову:

— Устарело?

— А я что говорю! — обрадовался Калинкин. — Морально устарело. Конечно, на промышленном бурении лучше турбобура ничего не придумаешь, а вот в нашем, разведочном, да на наших структурах… Можно лучше сделать, уверен. Да боюсь я — у нас с Воркуновым, сам знаешь, какое образование.

— Нашел чего бояться!

— Надо еще поразмыслить. У нас вот что, товарищ Мальцев, на уме. — И, присев на корточки, Калинкин пальцем принялся вычерчивать на снегу контуры долота, показывая свои изменения.

Раздумчиво похмыкав, Мальцев сказал:

— С инженерами надо посоветоваться, с рабочими…

— Это само собой, — согласился Калинкин.

— Вернемся домой — техническое совещание созовем. Ну, двигаем?

Теперь первым пошел Калинкин. То поднимаясь на склоны, то соскальзывая вниз, огибая подножия холмов, по прогалинам, по лощинам, полянам путники шли и шли, пробиваясь сквозь снег, дикость, безмолвие. А позади путников оставалась лыжня, говорившая о том, что здесь прошли люди. Тайга, казавшаяся такой плотной впереди, расступалась, разрезанная этой лыжнею, и не смела вновь сомкнуться позади путников.

Так шли они долго, меняясь местами, передавая друг другу поклажу. Усталые, они все чаще и чаще останавливались на отдых, но, докурив папироски, снова трогались в путь.

Солнце пошло вниз. Когда путники поднялись на возвышенность, три вершины оказались совсем рядом. За ближним леском, четко вырисовываясь над неровной зубчатой линией верхушек деревьев, виднелась легкая, словно начерченная тонким карандашом на белой поверхности сопки, ажурная буровая вышка.

— Вот мы и дома…

Оба остановились, глубоко вздохнули, и оба вдруг почувствовали огромную приятную усталость.