В библиотеке было так тихо, что было слышно, как муха бьётся в окно. Солнечные лучи заливали полки, карточный каталог и стол. Максим положил перед собой бланк протокола, щёлкнул шариковой ручкой.

– Фамилия, имя, отчество.

– Петрова Надежда Юрьевна.

– Год рождения.

– Тысяча девятьсот сорок шестой.

– Место работы.

– Библиотека. Сельская.

– Ладно, идём по делу. – Туманский перевернул страницу. – Надя, давай без кружев. Ты хотела убить Шурика?

– Хотела. И было сто причин, – сказала ровно. – Но не делала.

– Где ты была той ночью?

Молчание. На губы легла короткая усмешка – не дерзкая, усталая. Будто ей было чуть-чуть жаль следователя: старается, а у него ничего не выходит.

– Ты же знала, что он домой на ночь не придёт. Знала, что после сеанса поедет в соседнюю деревню, – мягко, почти буднично говорил Максим. – Можно было заранее выйти на дорогу. Остановить его. Поставить ультиматум: или возвращаешься в семью, или не возвращаешься никогда. В сердцах влепить пощёчину. Так ведь?

Надя смотрела прямо. Ни оправданий, ни возмущения, только едва заметное любопытство.

– А можно – чем-то потяжелее, – продолжил Максим. – Например, старинными весами для овечьей шерсти, да наотмашь. Со всей силы. Вложив в замах все обиды, слёзы, унижения. А потом – обыскать карманы. Забрать то, что он не принёс домой. Что собирался потратить на своих девок. Да, Надежда? Можно было так?

– Можно, – коротко. – Но это не про меня сейчас.

– Тогда давай я сейчас всю хронологию перечислю, а ты меня поправишь. – Он щёлкнул ручкой ещё раз. – Тёплая, звёздная, безветренная ночь. Луна как фонарь. Ты возвращаешься с пшеничного поля, сил нет. Ноги не идут. Чугунные весы оттягивают руку. В темноте нашарила бумажку, написала про жуков, прицепила записку на гвоздик – клей искать уже просто не в состоянии. Весы – в ведро с водой, чтоб отмокли. Сама – домой. Не раздеваясь – на кровать. И спать до обеда. Что бабы заметят отсутствие – наплевать. Придумаешь что-нибудь. Главное – дело сделано. Нет его больше. И не будет. А мир книг останется с тобой. Как?

– Красиво рассказываешь, – тихо сказала она. – Только опять не про меня.

– Где была ночью? – повторил он. – По-хорошему ведь спрашиваю. Не угрожаю. Не ругаюсь.

Она молчала. Легко, без напряжения, словно глухонемая – просто физически не может произносить слова, хоть режь её на кусочки.

– Ведро где стояло? – Максим ушёл в детали.

– Где всю жизнь стояло, в сенях.

– Весы откуда?

– Это моей бабушки весы. Я их с детства берегла.

– Сашка для тебя кем был?

– Человеком, которому верила, – усмехнулась Надя. – Долго. Потом стал человечком.

– В ту ночь на мотоцикле он ехал один?

– Не знаю.

– А куда он обычно ездит после сеансов?

– Куда приспичит.

– И всегда на мотоцикле? А пешком в другие деревни ходил?

– Никогда. Он любил эффект. Рёв мотора в лунной тишине – это его.

– А ты любишь тишину и свет солнца, – кивнул Максим. – Правильно Кирилловна сказала. В душе у тебя словно книга без обложки. Все странички целые. И никому не даёшь выдрать ни одной.

– Я люблю книжки. У каждой страницы свой ценник.

Он записал эту фразу. Поднял глаза:

– Надя, я вижу, ты хорошо держишься. Но это не игра. Сколько ни молчи, проверим всё. Поле. Дорогу. Записку на гвоздике. Людей. Поэтому – последний раз. Где ты была той ночью?

Она закрыла глаза на мгновение, открыла:

– Дома. И это всё, что я скажу тебе сейчас.

– Мало, – сказал он без злости и отложил ручку. – Фиксирую. На вопрос о месте пребывания в ночное время – отвечать отказывается. Идём дальше по процедуре.

Максим вытащил чистый бланк, начал писать быстро, разборчиво:

– Мера пресечения – подписка о невыезде. Обязуешься являться по первой повестке, не менять место жительства без уведомления, не покидать населённый пункт, не мешать следствию. Срок – до отмены. Тут распишись. Дата рядом.

Она взяла ручку и подписала. Тихо. Без вопросов. Ни оправданий, ни слов «я не виновата». Держит достоинство так, будто это единственное, что у неё нельзя отнять.

– Приму это как согласие работать со мной по-честному, – сказал Максим. – И как уважение к правилам.

– Правила я уважаю, – кивнула она.

– Хорошо, если так. – Максим убрал бланк в папку, завязал тесёмки. – Пока свободна, гражданка Надежда Петрова.

Он встал, поправил выбившийся из-под ремня низ рубашки. Надя по-прежнему сидела прямо, с той бесстрастностью, которую легко принять за холод. Но это был не холод. Это была решимость женщины, которая твёрдо решила не оправдываться. Даже если подозревают её. Это твои проблемы, следак – так читалось в её глазах.

Максим, как и в прошлый раз, остановился перед скамьёй с деревенской утварью, точнее, с «музейными экспонатами» – каталка, валёк, веретено, весы…

– До встречи, – произнёс он коротко и вышел из библиотеки в тёплый, пахнущий яблоками вечер.