Туманский стоял у дороги на кромке луга и смотрел на багровый закат. Линия горизонта тянулась ровно, мягкий свет путался в траве.

Его глаза привыкли к сумеркам, и потому вспышка фары полоснула по глазам, как ножом. Мотоцикл подпрыгнул на кочке и остановился рядом. Мотор продолжал работать. Прохоров стащил с головы шлем, почесал макушку.

– Как дела, Максим Николаевич?

– По плану. Поле, клуб, библиотека. У тебя как?

– Помощь нужна? – не ответив на вопрос, участковый задал свой.

– Нужна всегда. Так что у тебя новенького?

Прохоров крутанул ручку газа. Мотор ответил нервно.

– Скоро скажу одну вещь. Неприятную. Пока хочу убедиться, что всё именно так, как думаю.

– Давай убедимся вместе. Так быстрее.

– Нет, рано. Суеверный я. Боюсь спугнуть. Всё висит на нитке. Честно – так и думал.

Он крутанул газ сильнее, кивнул в сторону деревни и уехал, оставив дрожащее облачко пыли.

Максим постоял ещё минуту, потом повернул к школе и пошёл во двор. Окна были тёмными, коридор тоже. Свет нигде не горел. Он остановился у ступеней, послушал, как надрываются в яблоневом саду сверчки. Мысль о коротком разговоре с участковым не отпускала. Слова о «неприятной новости» цепляли. Он вспомнил и свой разговор с Надей в библиотеке, и наглухо закрытые шторы на окнах директорского кабинета, и странную аккуратность в его манерах. Мелкие и непривлекательные детали могут рассказать гораздо больше, чем кажется.

Он подошёл к двери директорского кабинета и потянул за ручку. Дверь была заперта. Он постоял ещё секунду. Можно уйти, подождать утра, попросить хозяина показать кабинет. А можно посмотреть самому, без сверлящих встревоженных глаз, без навязчивого предложения чая или кофе. Сыщик колебался недолго.

Проволоку он нашёл на доске объявлений в коридоре. К пробковой фанере были приколоты старые листочки с воззваниями соблюдать «форму одежды» и не забывать про сменку. На некоторых листах остались скрепки. Туманский аккуратно снял одну, выпрямил, загладил заломы и сделал маленький крючок на конце. Потом вернулся к кабинету директора, ввёл проволоку в щель между дверью, зацепил торец пружинящего язычка и потянул в сторону замка, одновременно прижимая дверь к коробке коленом. Язычок ушёл внутрь. Дверь мягко открылась.

Внутри кабинета был полный мрак. Шторы были задвинуты наглухо. Максим зажёг маленький фонарик, подставил ладонь под луч, чтобы не бить светом в окно, и провёл кругом. Тусклый свет выудил из темноты большой кожаный диван у окна, скользнул по низкому журнальному столику. На его поверхности виднелись засохшие круги от чашек. Но самих чашек не было. На письменном столе стоял бежевый телефонный аппарат, лежал чистый бланк расписания, два острых карандаша и перекидной календарь.

Туманский перешёл к ящикам. Верхний был предназначен для важных бумаг: приказов, служебных записок и заявок. Во втором лежали запасные стержни, карандаши, скрепки, начатая упаковка обезболивающего (а как же без него! Головная боль – профессиональное заболевание директора), а также тетрадь в линейку и несколько записок. Третий ящик выдвигался с трудом. В нём хранились запасные ключи с бирками от кабинетов, спортзала, актового зала. Под подкладкой Туманский нащупал длинный ключ от сейфа и вынул его.

Сейф стоял у шкафа, невысокий, крашеный. Замок принял ключ без капризов. Внутри хранилось немного. Чистый стакан в подстаканнике, две чайные ложки, упаковка дорогого индийского чая и банка растворимого кофе. Было хорошо заметно, что эти предметы используются, а не пылятся. Тонкая стопка купюр, перетянутая бечёвкой и завёрнутая в газету. На газете шариковой ручкой были выведены буквы: «Н.П.» Рядом лежало обручальное кольцо. Туманский посветил на него и мысленно отметил: размер женский. Чуть дальше лежала бархатная коробочка, внутри покоились две дешёвые брошки из крашеного алюминия и цветного стекла.

Туманский вернулся к деньгам, развязал бечёвку и быстро пересчитал. Денег оказалось совсем немного, восемнадцать рублей разными купюрами. Газету свернул тем же краем, где виднелись буквы, и уложил пачку как было. Кольцо вернул на место. Коробочку закрыл и подтолкнул на прежнее пятно пыли.

Луч фонарика ещё раз прошёл по дивану, по кромке шторы, по ковру у двери. На мгновение следователь затаил дыхание и прислушался. Из коридора не доносилось ни звука.

Сейф закрылся мягко и беззвучно. Ключ лёг под подкладку. Простой английский замок на двери защёлкнулся с сухим щелчком.

Туманский вышел в коридор и на мгновение обернулся. Летом в школьных коридорах и классах людей не больше, чем посреди бескрайних полей. Уютное и тихое место, надёжно скрытое от посторонних глаз. Делай что хочешь – никто не узнает.