Библиотека притаилась в домике с крыльцом и маленькими окошками. Внутри тесно, но по-домашнему. Стеллажи в ряд, на полках книги потрёпанные, каждая со своей историей. На корешках: Лермонтов, Пушкин, Некрасов. Ниже – Астафьев, Пришвин, Шукшин. Рядом толстые тома Шолохова, детские «Два капитана», «Тимур и его команда», Марк Твен с оторванным куском обложки. На верхней полке – «География СССР» в твёрдом переплёте и сборник «Рассказы о технике» с пожелтевшими страницами.

За столом сидела Надежда. Красивая, крепкая, молодая, похожая на учительницу, но взгляд уставший. Волосы распущены, тёмные, мягко лежат на плечах. Платье простое, белое, аккуратное. Руки спокойные. Она подняла глаза:

– Будем заводить формуляр?

– Можно, – сказал Туманский, – но давайте сначала познакомимся. Я из Москвы. Следователь. Поговорим?

– Поговорим, – кивнула Надежда без удивления. – У нас новости быстро доходят.

Он присел у стола, взглядом отметил карточные каталоги, толстую тетрадь формуляров, школьные грамоты на стене.

– Надежда, сначала примите мои соболезнования… – начал было Туманский, но женщина прервала его взмахом руки.

– Не надо, – попросила она. – Играть роль несчастной я не хочу и не умею. Конечно, жаль, что он так кончил… Что вы хотите про него узнать?

– Каким он был, как себя вёл в последнее время?

– Самое главное, – сказала Надя, – у него деньги появились. Наверное, стал чаще крутить фильмы где-то на стороне. Показал вне графика в каком-то клубе – выручку себе в карман. Правда, толку мне от этих денег – ноль. Мне он ничего не давал. Если и тратил, то где-то в райцентре на своих девок. Мне уже всё равно, у меня работа, дела по дому.

– Ревновали?

– Чтобы ревновать – надо любить, – ответила она спокойно. – А у меня сил на это уже нет. Понимаете, я хочу нормальную жизнь. Детей. Дом крепкий. Мужа, которого уважали бы за ум, а не за то, что он умеет вставлять в аппарат плёнку.

Туманский чуть склонил голову. Её голос был негромким, мягким, и всё же в нём угадывались стальные нотки.

– После того последнего сеанса куда он мог поехать ночью?

– Понятия не имею, – коротко ответила Надя. – Что ему на ум взбредёт – никто не угадает. Может, в Ухово у него любовница. Может, в Курманово доярка или повариха на ферме. На мотоцикле он везде успевал, мог смотаться и вернуться под утро. Раньше возил меня в город, в поликлинику, в магазин. А последний год всё больше сам по своим делам.

– А он вас не предупреждал, что задержится, что вернётся поздно?

– Предупреждал, – глухо ответила Надя, глядя в формуляр и перекатывая по столу ручку. – Сказал, что у него дела и приедет поздно. Может, даже под утро.

– Так и сказал?

– Так и сказал.

– Скажите, а деньги он держал дома?

– Нет. – Она покачала головой. – Дома у нас грошей не водится. Карманы – у него, у меня – книги. Кто чем богат…

В углу стояла табуретка. Туманский посмотрел на полки.

– Дадите что-нибудь почитать на ночь? Для души.

Надя завела прядь за ухо, встала и поставила табуретку к стеллажу.

– Только для вас. Есть Липатов. «Ещё до войны». Про деревню. Прямо как у нас. Мальчишкам не даю – потеряют. Книжка и так на нитках держится.

Она встала на табуретку, потянулась к верхней полке, вынула из ряда книгу, бережно поддерживая корешок. Туманский перевёл взгляд на подол её белого платья. Едва заметные тонкие жёлтые иглы впились в ткань. Ости пшеницы. Маркер полевых троп.

– Вы недавно ходили по пшеничному полю, – выдал он как факт.

– Я хожу там, где все ходят, – ответила она сверху, не споря. – У нас дороги одни и работа одна.

Она спустилась, протянула книгу. На корешке – следы клея.

– Спасибо, – сказал Туманский. – Верну не хуже.

– Надеюсь. Эта книга у нас как талисман. – Она села и раскрыла формуляр. – Ваша фамилия?

Он продиктовал. Она писала аккуратно, размашисто, но без украшательств. Туманский смотрел на неё, не пряча взгляда. В какой-то момент она подняла глаза – и на лице мелькнул испуг. Взгляд ушёл мимо него, в окно за его спиной. Надя резко встала.

– Извините. На секундочку.

Она вышла быстро и закрыла дверь. Туманский остался сидеть, перевёл взгляд на окно. На улице – пусто. Он вернул глаза к столу, к книге, к табуретке.

Надя вернулась так же быстро. Села. Опустила взгляд в тетрадь. Поправила прядь волос, машинально проверила ворот платья, повела плечами, будто поправляя невидимый груз.

– Итак, – сказала она ровно. – Формуляр готов. Если что-то нужно будет ещё – приходите. Подберу для вас самое интересное.

– Приду, – спокойно ответил Туманский.

Надя закрыла тетрадь. Он взял Липатова, поднялся, шагнул к выходу. Перед тем как взяться за ручку двери и выйти, Максим остановился у широкой некрашеной скамьи. На ней лежали предметы деревенского быта: часть высушенного гусиного крыла размером с маленький веер, отшлифованное дугообразное плоское полено с ручкой на торце и ребристой внутренней стороной, чёрная чугунная палица с равномерными выемками и крючками, плитка-керосинка, деревянный гребень из цельной дубовой щепы…

– А зачем это здесь? – с интересом спросил Туманский, взял в руку чугунную палицу, прикинул её вес, приподнял как дубинку на уровень головы и осторожно взмахнул.

– А я хочу тут маленький музей сделать, – ответила Надя, и её губы дрогнули в лёгкой иронии в ответ на мальчишеское поведение следователя. – Всеми этими вещами наши бабушки пользуются до сих пор. Например, то, чем вы сейчас размахиваете, – это весы для овечьей шерсти. Видите сверху засечки? Правильно, это фунты… А эта ребристая деревяшка – это деревенский утюг, называется каталка. К ней ещё прилагается валёк…

– Невероятно, – искренне удивился Максим.

– Пройдёт всего лет двадцать или даже меньше, – сказала Надя, – и новое поколение детей даже приблизительно не сможет отгадать, для чего это все. А ведь среди этих предметов выросло много поколений наших предков…

– Да, – согласился Максим, осторожно опуская чугунную палицу на скамью. – Можно назвать пять вариантов применения этой железяки и всё равно не отгадать… Да, очень интересно…

Он поблагодарил Надю, вышел на крыльцо и плотно прикрыл дверь за собой. На крыльце задержался, как человек, который заложил в своей памяти закладку. Посмотрел на дверь, провёл ладонью по засохшим следам канцелярского клея под табличкой «Библиотека». «Наверное, сюда Надя приклеивает разные объявления, – подумал Максим. – О распорядке работы. О новых поступлениях. О жуках…»

Он перевёл взгляд на дверной косяк, на котором торчал тонкий гвоздик, коснулся его пальцем. «А здесь, похоже, висела та записка, которую Любка утром увидела. Но почему на гвозде? Листок бумаги на гвозде. Хм, как в сортире. Почему не приклеила аккуратно к двери, как обычно делает? На Надю совсем не похоже».

Он повернулся и зашагал по тропе к дороге.