Утром следующего дня в мастерской Маша разглядывает шкаф цвета «Лягушка в обмороке» и вдруг предлагает:

— Мам, а можно я ее выведу из обморока, в смысле приведу в чувство? Дверцы раскрашу и кое-что подправлю? Доверишь?

— Доверю, — отвечаю без колебаний.

Дочка широко улыбается, садится на табурет и смотрит на объект нашего эксперимента.

— Только ты не мешай, ладно? Я потом финал покажу.

Я послушно киваю и иду в дом. У меня там полно дел.

Должен приехать Романовский с дочкой в гости, но мы хотим, чтобы все прошло в непринужденной обстановке. По легенде, они едут к папиной знакомой посмотреть мебель для детской. В сарае есть пара комодов, возможно, Вере что-то приглянется. Заодно Машу с Александром познакомлю. Вряд ли она его помнит — видела от силы пару раз.

Вера Романовская оказывается худенькой высокой девочкой с темными, как у отца, волосами и серьезным лицом. Она мне нравится: скромная, вежливая и немного грустная. Одинокий ребенок, который не нужен родной матери. Зато с отцом ей повезло. Александр приезжает без водителя, сам за рулем, его джип вызывает интерес местных собак, и они оглашают поселок лаем. За собаками подтягиваются мои соседи. Я всех знакомлю.

— Это моя Маша, — представляю дочь с синими пятнами от краски на щеках и носу.

Романовский серьезно произносит:

— Мне очень приятно. Александр, друг вашей мамы.

— Просто друг? — прищуривается Машка.

— Старый. Мы знакомы больше двадцати лет, — поясняет он. — Когда-то мы работали вместе. А сейчас Елена Прекрасная свободна... В смысле делает прекрасные комоды. Нам с дочкой как раз такой нужен.

Машка пристально рассматривает гостя. Кажется, она что-то заподозрила. Но мы не собираемся скрывать правду от детей, просто подаем информацию порциями. Тем более и скрывать особо нечего.

— Я не делаю комоды, а даю им новую жизнь, — уточняю я. — Ну что, пойдем посмотрим? А потом поужинаем.

Вера с Машей идут в мастерскую-сарай первыми. А Зоя Николаевна, которая как наседка опекает меня, шепчет, что быстренько сбегает за пирогами и вернется. Всем бы таких соседей.

Романовский с дочерью рассматривают комоды. Один я не стала ничем украшать: сняла старую краску, прошлась наждачкой и покрыла лаком, сохранив структуру дерева. Но понимаю, что подобную вещь скорее оценит взрослое поколение, а девочке-подростку нужно что-то необычное и яркое. Вера с интересом разглядывает комод цвета лаванды с нежными веточками на ящиках. А затем ее взгляд останавливается, и она почти бежит к шкафу, дверцы которого искусно раскрасила Маша. Я и сама залюбовалась работой дочери. На припыленном серо-зеленом фоне качаются на тонких ножках светло-синие с оттенком лаванды васильки, а темно-зеленые листики словно колышутся на ветру. Маша добавила к цветам золотые прожилки пшеницы, лес на заднем плане придал картинке перспективу, и все сложилось в единую композицию. Осталось лишь прикрутить золотистые ручки и легонько пройтись по краям патиной.

— Так красиво! — в восхищении замирает Вера и тянет пальчики к рисунку.

— Осторожно, краска еще не высохла, я только закончила, еще нужно лаком покрыть, — предупреждает Маша.

— Так это вы нарисовали такую красоту? — ахает дочь Романовского.

— Мы с мамой. Она отреставрировала шкаф, загрунтовала и покрасила в основной цвет. А я добавила на дверцы узор, — поясняет дочь.

— Я тоже рисую, но немного в другом стиле, — скромно признается девочка.

И вскоре они с моей дочкой оживленно обсуждают цветовую палитру и разные техники. А мы с Романовским стоим рядом, с умилением наблюдая за детьми. Правда, кое-кто не только наблюдает, а обнимает меня за талию.

— Ты что творишь? — шепчу я, пытаясь выскользнуть из его рук.

— Я? Интересуюсь искусством, — усмехается он. — Отсюда, знаешь ли, открывается прекрасный вид...

Он с высоты своего роста рассматривает мою фигуру в джинсах и футболке, которая сидит на мне как вторая кожа. Ведь пуховик я сняла и повесила на крючок. Так мы с ним и препираемся, пока дети говорят о творчестве.

— Пап, можно мне этот шкаф? — наконец делает выбор Вера. — Он просто невероятный!

— Можно? — спрашивает Александр у меня. — Заплачу любую цену.

— Можно, когда мы его закончим, — киваю я и ойкаю, словно о чем-то вспоминаю. — Только он не продается!

— Почему? — заметно расстраивается Вера.

— Потому что друзьям нельзя продавать, друзьям можно только дарить, — улыбаюсь я девочке. — И мы с дочкой хотим подарить тебе этот шкаф.

— Правда? — В глазах Веры восторг.

— Да, только придется оплатить доставку до города, — кивает Маша, подтверждая мои слова, и переводит хитрый взгляд на Александра. — Но, думаю, у босса крупной компании не возникнет с этим проблем.

Романовский ухмыляется:

— Раскусила меня, значит.

— Вспомнила. Вы как-то были у нас в гостях, — пожимает плечами Маша. — Да и фамилия у вас как у папиного босса.

Я не вижу в ее взгляде осуждения и с облегчением выдыхаю.

***

А на веранде уже хозяйничает Зоя Николаевна. Стол накрыт, в доме тепло и витают ароматы выпечки и солений. Я знакомлю Романовского с соседом, Виктором Михайловичем, и они тут же затевают разговор о машинах. Вера с Машей спорят, в какой технике лучше нарисовать на очередном комоде лютики. А мы с Зоей Николаевной подкладываем еду и меняем тарелки. На улице уже стемнело, когда открылась дверь.

— Чего у вас все нараспашку — и калитка, и дверь? — заявляет с порога Кирилл, а мы с Машей с визгом бросаемся ему на шею.

— Ну, ма, ты даешь! Я думал, ты тут одна «во глубине сибирских руд» чахнешь, сюрприз решил сделать. А у вас тусовка в разгаре! — хохмит сын и целует меня в щеку.

— Зачет? — строго спрашиваю я.

— Да сдал я, сдал! Еще по двум автоматы получил, так что до экзаменов я совершенно свободен и, увы, одинок. Мои дружбаны разъехались, у отца в доме затевается перестановка, и я решил свалить, — заявляет Кирилл.

Сын на секунду замирает при виде Романовского, но я их знакомлю по всем правилам, а также представляю сына Вере. С соседями Кира уже виделся.

— Мой руки и — к столу, — строго говорит моему сыну Зоя Николаевна, и тот выполняет ее указания.

Вскоре Кирилл уплетает тушеное мясо с картошкой, а позже вливается в беседу мужчин о машинах. Каждый из них яростно доказывает другому свою правоту.

Виктор Михайлович склоняется ко мне и тихо шепчет:

— Нормальный у тебя парень, только разбаловали вы его. Ну, Саша это исправит. — Я хочу возразить, что еще ничего не решила по поводу Саши, но сосед поднимает вверх большой палец и со знанием дела говорит: — Вот такой мужик! Держись за него, Лена.

Я краснею, словно девчонка, и, чтобы никто не заметил, выхожу из дома подышать свежим воздухом. Романовский следует за мной.

Мы идем по заснеженной дорожке под покровом надвигающейся ночи и при свете тусклых фонарей. Из дома раздаются взрывы смеха. На душе спокойно и светло.

Саша берет меня за руку и поворачивает к себе. Мужские губы накрывают мои, и я отвечаю на поцелуй. Ощущаю его страсть и нежность одновременно. В груди рождается то самое забытое чувство, когда ты желанна и любима. И хочется творить и вытворять.

— Лена, — шепчет Романовский, прерывая поцелуй. — Хочу провести с тобой всю жизнь.

— Сначала давай проведем вместе Новый год, а там посмотрим... — И тут же задаю каверзный вопрос, используя эффект неожиданности: — Кстати, Александр Юрьевич, а откуда Ромашка узнал, что у меня волосы цвета «Мандариновое танго»? А?

— Надо спросить у Ромашки, — не поддается на провокацию Романовский, при этом хитро улыбается. — Кстати, ты видела, какие он предложил варианты цвета для сарая?

— Боже, ну какие могут быть варианты у серого цвета? — хмыкаю я. — Темно-серый и светло-серый?

— Зря ты так, Лен. Варианты всегда есть. А у серого полно оттенков. Пятьдесят как минимум, — с умным видом рассуждает он, а я смеюсь. — Например, «Паук, замышляющий преступление». Или «Испуганная мышь». Но мне больше нравится «Гридеперлевый». Хотя я бы отступил от правил и покрасил сарай в цвет «Влюбленная жаба».

— Это же ядовито-зеленый! К такому я пока не готова, — хихикаю в ответ.

Наша перепалка забавляет, а наши отношения заставляют сердце биться чаще. Мы только в самом начале пути, но, как говорил мой университетский преподаватель на экзамене, — перспективы у вас светлые.