Книга, которую вы прочитали, не претендует на роль энциклопедии, вобравшей в себя все упоминания славянских мифов и сказочной Руси в массовой культуре. Не является она и монографией по истории изучения славянского язычества. В череде тематически связанных очерков я стремился показать, как развивался образ фантастической Руси в течение трех с лишним столетий, не упустив ключевых моментов, остановившись на самых ярких примерах и рассказав о малоизвестных фактах.

У современного человека иногда возникает ощущение, что этот образ давно оформился в некое подобие канона. Казалось бы, ингредиенты известны – вот вам Васнецов, Билибин, Афанасьев, советские киносказки, славянское фэнтези. Взболтать, но не смешивать. Или смешать, но не взбалтывать.

Это иллюзия. Никакого образцового и «правильного» варианта фантастической Руси не существует. Как нет и единого представления о ней. Напротив, в массовой культуре она представляет собой исключительно сложное, лоскутное, многослойное явление.

Столь же иллюзорно представление о том, что сказочная Русь всегда была популярна в России, а ее творческие воплощения сразу обретали известность и должное признание. Читая эту книгу, вы могли убедиться, что Виктор Васнецов сталкивался с непониманием современников и безжалостной критикой, Афанасьев и Даль угодили под жернов цензуры, Бажова пытались обвинить в фальсификации фольклора, Проппу пришлось пережить период травли со стороны коллег. Не была безоблачной и судьба сценариев советских киносказок, если вспомнить «Кащея Бессмертного» Роу или «Садко» Птушко.

В мозаике фантастической Руси можно выделить ряд ключевых элементов, сохраняющих наибольшее влияние на творцов и потребителей современного масскульта:

– советские киносказки и мультфильмы, на которых выросло несколько поколений;

– литературные сказки XIX века (прежде всего, Пушкина и Гоголя);

– авторские «уральские сказы» Бажова, которые стали частью новой мифологии и воспринимаются обществом как органичная часть русского фольклора;

– картины Виктора Васнецова;

– графика Ивана Билибина;

– кабинетная мифология XVIII–XIX веков с вымышленными божествами.

В современном российском обществе встречаются заметные крайности в трактовках русского фольклора, подходах к осмыслению прошлого, восприятию славянского язычества и его отзвуков в народном православии.

С одной стороны, это идеализация дохристианской и раннесредневековой Руси, построение вымышленных пантеонов и конструирование утраченной мифологии из элементов народного православия, зачастую агрессивное неприятие христианства. С другой – тотальное осуждение и отрицание языческой древности, нежелание признавать какую-либо значимость периода до Крещения Руси, стремление подвергнуть цензуре неудобные для современного человека элементы славянского фольклора и народного православия.

В первом случае наблюдается попытка придумать языческий «золотой век» и отрицать очевидную важность православия для Средневековой Руси. В Средние века именно религия долгое время являлась основой идентичности, тогда как идеи национальной общности возникают гораздо позже, в Новое и Новейшее время. Как раз такую роль играло пришедшее на Русь христианство, на протяжении столетий оставаясь мощным объединяющим фактором. Христианской была и древнерусская книжность. А дошедшие до нас скупые упоминания о языческих божествах и обрядах пропущены через фильтр восприятия православных монахов.

В то же время тотальное неприятие языческой древности и далеких от христианства фольклорных мотивов формирует неполную и несколько ущербную картину прошлого. Подобный подход обесценивает богатую палитру языческих мотивов в «Слове о полку Игореве» и целый пласт архаических сюжетов в русском фольклоре, игнорирует археологические источники. Ограниченность сведений о дохристианском периоде не означает, что его значимость невелика и что эпоха до князя Владимира не заслуживает внимания. Наконец, русские народные сказки, как и былины, не сводятся к нравоучительным притчам и не во всех аспектах соответствуют христианским представлениям о мире.

Конечно, создание разных версий сказочной Руси, ее кардинально несхожих интерпретаций – обычное явление для развития массовой культуры. Тем не менее возможны и другие, менее категоричные варианты восприятия дохристианских традиций, славянских мифов и фольклора.

Здесь показательна история с валлийским Национальным эйстедводом, упомянутым мной в предисловии. Что мы имеем? Праздник с полностью вымышленными обрядами, порождение эпохи романтизма, совершенно фэнтезийная реконструкция. Если подходить к нему с озвученных выше полярных позиций, возможны два варианта. Либо с пеной у рта доказывать вопреки здравому смыслу, что нет, все было именно так. Либо злорадствовать, что вот же идиоты, исполняют вымышленные обряды, нужно все это запретить и разогнать, чтобы неповадно было. Но жители Уэльса пошли по третьему пути.

Да, все детали праздника придуманы, специалисты опровергли подлинность рассказов Йоло Моргануга, эйстедвод – новодел и плод мистификации, и организаторы, и участники праздника теперь это признают. Но традиция уже возникла. И почему бы не отдавать дань уважения своему прошлому таким образом, не выдавая происходящее за точную реконструкцию древних ритуалов, а просто показывая любовь к собственным культурным корням?

Не берусь судить, приживется ли такой подход в России. Возможно, он мог бы снизить уровень антагонизма и стигматизации прошлого. Ведь чтобы действительно любить и ценить истоки своей культуры, для начала стоит относиться к ней с уважением. И не пытаться переносить психологию и систему ценностей современного человека на другие эпохи.

Годами наблюдая за фантастической Русью в масскульте, я регулярно сталкивался со случаями валидации русской культуры через западную. Если славянское фэнтези, то «русский Конан» – иначе ведь не купят. Если снимают фильм о Древней Руси, то журналисты пишут, что это «аналог “Игры Престолов”» (так было с фильмом «Викинг» 2016 года). Если в разработке компьютерная игра по русскому Средневековью, то в заголовках СМИ это сразу же «убийца “Ведьмака”» или «русский God of War». Если ролевая настольная игра по мотивам славянской мифологии, то «русская Dungeons and Dragons». Листая меню кафе в 2024 году, узнаю из описания коктейля, что «Иван-царевич – это русский Индиана Джонс». При этом в том же меню название кофе «американо» заменено на «руссиано».

То есть «ух, сейчас вам покажем», но свои проекты будем продавать, используя образы чужой индустрии, потому что они лучше известны. С маркетинговой точки зрения все понятно. Очевидна и логика журналистов, желающих привлечь внимание аудитории. Но такой подход к восприятию сказочной Руси изрядно вредит любым попыткам обретения национальной идентичности. К тому же громкие анонсы зачастую не заканчиваются заявленным результатом.

Определенную проблему представляет и неразборчивость издателей, которые в ответ на спрос аудитории публикуют откровенно устаревшие источники и научные работы без внятного критического комментария и с громкими аннотациями. Например, компилятивный трактат Мауро Орбини XVII века может преподноситься как чуть ли не великое откровение об истории славянства.

Эти явления сохраняются и продолжают влиять на образ фантастической Руси в массовой культуре. Тем не менее к 2025 году заметны серьезные изменения, которые вызывают сдержанный оптимизм.

Среди важных черт нового восприятия я бы выделил следующие:

– демаргинализация русского фольклора и связанной с ним эстетики;

– большее разнообразие стилизаций в духе фантастической Руси: от китча и эстрадного, туристического контента до более эстетизированных вариантов;

– популярность неофолка и поп-фолка, современных музыкальных интерпретаций народной культуры;

– мода на «русскую хтонь» и «русскую готику» с чертами неоромантизма;

– волна переизданий книг, так или иначе связанных с темой фантастической Руси от произведений романтиков XIX века до научных работ Проппа;

– множество художников и художниц, создающих иллюстрации, ювелирные украшения, керамику и т. п. на тему фантастической Руси.

Все это говорит о поисках культурной идентичности, колоссальном информационном голоде и запросе на узнаваемо русское.

Остановлюсь чуть подробнее на теме «русской хтони» и мрачных сказок. Такие трактовки фантастической Руси нередко вызывают неприятие и критику. Мол, посмотрите на чистые и светлые советские мультфильмы и киносказки – вот такой и должна быть сказочная Русь. А сказки – они ведь для детей и должны учить только правильным, проверенным ценностям. Всякий же мрак, ужасы и интерес к нечисти идут с Запада, а для русского фольклора чужды. На самом деле рассуждения такого рода красноречиво говорят о крайне поверхностном знакомстве и с фольклором, и с наследием предыдущих эпох.

Мрачная тематика всегда присутствовала в фольклоре. И сказки изначально создавались вовсе не для детей. Другое дело, что русская фольклорная традиция за минувшие века не раз проходила через фильтр цензуры и литературных пересказов. А с XIX века развитие специфически детской литературы подразумевает специальную адаптацию сказок для детей. Хотя ее содержание, возможно, определяют не столько потребности детей, сколько представления общества о приемлемых для подрастающего поколения текстах. Сами дети зачастую увлеченно читают довольно страшные и мрачные истории, развивающие воображение. Сейчас этот запрос отчасти компенсирует литература для юношества, young adult.

Советские киносказки же, как правило, представляют собой очень вольную интерпретацию русского фольклора. Нередко они сняты по сценариям, почти не связанным с оригинальными сказками, и не обязательно чужды жестокости, мрачных тем и сцен насилия, как я показывал в четвертой главе на примере «Руслана и Людмилы» Птушко, эталона советского сказочного кино. К слову, подобные мотивы можно встретить и в творчестве Васнецова (кровавые обрубки шей Змея Горыныча, Баба-яга, уносящая плачущее дитя сквозь темный лес) или Билибина (поле с окровавленными телами воинов, череп с горящими глазницами в руках Василисы).

Безусловно, нужны и яркие, жизнерадостные версии сказочной Руси, которых сейчас довольно много в сегменте семейного кино. Однако, на мой взгляд, более темные ее интерпретации, пугающие и чарующие одновременно, не только имеют право на существование, а даже лучше отвечают оригинальному материалу. А ситуация на рынке наглядно показывает, что спрос на такую русскую готику есть. И он достаточно велик.

Что касается фантазийности образов языческой Руси или вольных интерпретаций русского фольклора, то масскульт не подразумевает реконструкцию прошлого и не стремится к исторической достоверности. Хотя нередко манипулирует этими категориями для привлечения внимания и завоевания лояльности потребителей.

Порождения кабинетной мифологии и герои литературных сказок прошлых столетий вполне могут существовать в разных версиях фантастической Руси. Главное – не выдавать фэнтези за историю. И не создавать фейклор с «достоверными» вымышленными обрядами и традициями, преподнося смелые гипотезы и откровенные фантазии как доказанные факты.

Стихийная популярность русского фольклора и славянских мотивов, столь характерная для середины 2020-х годов, рано или поздно может сойти на нет. И это неизбежно, ведь разные течения, художественные направления и веяния моды постоянно сменяют друг друга. В любом случае первая четверть XXI века уже внесла свой вклад в историю фантастической Руси. Насколько значимым он станет – покажет время.

А пока пространство для творческих экспериментов, для новых и необычных трактовок фантастической Руси по-прежнему очень велико. И современному автору, художнику, любому творцу есть где развернуться. Особенно если сделать над собой усилие, оторваться от привычных клише и не копировать Билибина с Васнецовым.