Всякий раз, когда я слышу упоминание такого «славянского фэнтези, как “Ведьмак”» или «мира славянского фэнтези, как у Сапковского», мне вспоминается эссе «Пируг, или Нет золота в Серых горах» (Piróg albo Nie ma złota w Szarych Górach). Этот едкий, сочащийся сарказмом текст Анджея Сапковского был опубликован в 1993 году. И в нем польский писатель безжалостно критикует потуги создателей фэнтези на славянский лад.
«О, Лада, Лада, Купала! Перевернись в гробу, Толкин. Рыдай, Ле Гуин! Грызи губы от бессильной ревности, Эддингс! Дрожи от зависти, Желязны!»[238] Сапковский иронизирует над «нашей, родимой, славянской фэнтези», из-за которой стало «славянско, пресно и красно, похотливо, кисло и льняно». Он замечает, что вампиров внезапно заменили «вомперы и стрыгаи (sic!)», вместо эльфов появились «божетята и небожитята», вместо великанов и троллей – «столины», вместо чародеев и магов – «ведуны и волхвы». А целью квеста героев становятся «похищенные Священное Жито и Вещая Сметана», которые будут «возвращены в храм Свантевита, ибо там их место».
Причина такого глумления кроется в глубокой горечи, с которой Сапковский смотрит на дохристианское наследие славян. Он признает, что «имеется славянская мифология: разные Сварожцы, Свантевиты и прочие Велесы», но она, по мнению польского писателя, «не доходит до нас своим архетипом, и мы не чувствуем ее влияния на сферу мечтаний», «поскольку об этом эффективно позаботились» при христианизации славянских народов. Позволю себе привести большую цитату, чтобы точнее передать мысль автора:
«Славянская мифология тождественна язычеству, а мы, как твердыня христианства, восприняли Домбровку (Домбровка – Добрава – чешская княжна, христианка, жена короля Мешко I, для которого женитьба на ней была поводом для крещения и христианизации государства в 966 году) от чехов и крест от Рима с радостью и удовольствием, и это и есть наш архетип. У нас не было эльфов и Мерлина, до 966 года у нас вообще ничего не было, был хаос, тьма и пустота, мрак, который осветил нам только римский крест. Единственный приходящий на ум архетип – это те зубы, которые Мешко велел выбивать за нарушение поста. Так, впрочем, у нас и осталось до сих пор – терпимость, понимание и милосердие, зиждящиеся на принципе: кто мыслит иначе, пожалуйста, пусть себе мыслит, но зубы ему выбивать надобно обязательно. И вся древнеславянская мифология вылетела из нашей культуры и из наших мечтаний, словно зубы, которые мы выплюнули вместе с кровью.
Магия и меч, опирающиеся на польский архетип? Польский архетип волшебника? Магия – это дьявольство, пользоваться чарами невозможно без отречения от Бога и подписания дьявольского цорографа. Не Мерлин, а Твардовский [герой средневековых польских легенд, продавший душу дьяволу. – Ф. М.]. А разные там велесы, домовики, вомперы, божетята и стрыгаи – всё это божества и фигуры хтонического характера, персонификация Лукавого, Сатаны, Люцифера. Наша Never-Never Land? Идущие там бои, борьба Добра со Злом, Порядка с Хаосом? Ведь в польской архетипной стране мечты не было Добра и Зла, там было исключительно одно Зло, к счастью, Мешко I принял христианство и выбил Злу зубы, и с той поры остались уже только Добро, и Порядок, и Оплот, и что нам после всего этого дьявол Борута? Святой водой его, сукина сына! Ату его!»
По мнению Сапковского, жанр фэнтези основан на эскапизме, бегстве от повседневности. А также на архетипах, взятых из кельтской мифологии (кстати, тоже очень условный термин, продукт романтиков XIX века, считавших, что есть некая общая кельтская культура) и артуровской легенды[239]. Именно они становятся для Сапковского источником вдохновения и даже предметом некоторого фетишизма. Цикл романов о ведьмаке Геральте просто напичкан отсылками к ним, особенно «Владычица Озера» с Нимуэ и Королем-Рыбаком. Что касается польского фольклора, то, по словам Сапковского, «единственный архетип, который проглядывает из этих сказок, это архетип церковного притвора».
Да, у Сапковского есть замечательный цикл о гуситских войнах XV века, Сага о Рейневане. Но действие там в основном происходит в Силезии, где уже тогда изрядную долю населения составляли немцы. А главный герой Рейнмар фон Беляу не сильно отличается от ваганта и медика из другой части католической Европы. По сути, это история о горячо любимом Сапковским европейском Средневековье с изречениями на латыни и цитатами из рыцарских романов, схоластическими диспутами, раубриттерами и алхимиками. Славянских деталей там совсем мало.
То же самое в целом происходит и во вселенной саги о ведьмаке Геральте. Несколько чудовищ и духов из славянского бестиария, пара десятков славянских имен и отдаленное сходство Редании со средневековой Польшей служат лишь приправой. Но не определяют созданный Сапковским мир. В 2020 году сам Анджей Сапковский в интервью польскому изданию Książki отдельно подчеркнул, что удивлен попыткам аудитории видеть в саге о ведьмаке «славянское фэнтези»:
«Да, у ведьмака Геральта довольно “славянское” имя, и в некоторых других именах и названиях тоже есть “славянские” мотивы. В книгах упоминаются леший и кикимора, но в то же время там встречаются русалочка Андерсена и Чудовище Жанны-Мари Лепренс де Бомон. Полагаю, стоит еще раз подчеркнуть: “Ведьмак” – классическое, каноническое фэнтези. Славянского там, как сказал Старский Вокульскому, столько же, сколько яда в спичечной головке»[240].
На мой взгляд, в своем неприятии славянского фэнтези сам Сапковский находится в плену изрядного идеализма. Столь любимые им валлийские предания и Артуровская легенда также пропущены через фильтр восприятия христианских средневековых авторов. А потом еще и дополнительно переосмыслены и переработаны в XIX веке викторианскими любителями кельтской мифологии – творцами грандиозного культурного симулякра из разных культурных и литературных традиций, который до сих пор владеет умами людей.
Как вы уже поняли, фыркание Сапковского в адрес славянской мифологии не помешало ему заимствовать из нее отдельные мотивы. Не прошел он и мимо русского фольклора. Например, в рассказе «Дорога без возврата» (Droga, z której się nie wraca, 1988) есть столб с надписью «Налево пойдешь – вернешься. Направо пойдешь – вернешься. Прямо пойдешь – не вернешься», что обыгрывает частый мотив из русских сказок (варианты того, что произойдет, если пойти налево, направо или прямо, могут различаться в зависимости от сказки). А в рассказе «Вопрос цены» (Kwestia ceny, 1990) упоминаются Баба-яга и избушка на курьих ножках. Кикимора в рассказе «Меньшее зло» (Mniejsze zło, 1990) имеет «паучье, обтянутое дряблой черной кожей тело», «глаз с вертикальным зрачком», «иглы клыков в окровавленной пасти» и когтистые лапы. В фольклоре это зловредное существо может иметь самый различный облик.
Польская народная сказка «Королевна-упырь» (Królewna strzyga) явно стала основой для первого рассказа Сапковского о Геральте, «Ведьмак» (Wiedźmin, 1986). А в рассказе «Предел возможного» есть отсылки к средневековой легенде о Вавельском драконе. Согласно ей, сыновья короля Крака набили коровью шкуру серой, а огнедышащий дракон не смог переварить такое угощение. В другой, более поздней версии легенды дракона схожим образом победил сапожник Скуба. У Сапковского овцу, напичканную отравой, подкидывает дракону сапожник Козоед.
Иногда со славянским фольклором связывают и саму идею Права Неожиданности, играющую большую роль во вселенной ведьмака Геральта. Речь о ситуации, когда взамен на спасение от беды герой обещает отдать злокозненному спасителю первое, что увидят, вернувшись домой, или то, что оставили дома, не зная, что это будет, – и этой наградой оказывается ребенок. Однако схожий сюжет встречается и в сказках братьев Гримм. Правда, там Румпельштильцхен прямо требует отдать ему первенца, обходясь без лишних загадок.
В книгах о ведьмаке Геральте можно найти славянские по этимологии названия (Новиград, Марибор) и имена (Велерад, Весемир, Недамир). Кроме того, читателям может показаться, что нет же, вон сколько в книгах славянских слов и терминов, явно признак именно славянского фэнтези! Сплошные кметы, низушки, краснолюды и так далее. Однако речь идет об искусственной полонизации, «ополячивании» стандартных для классического фэнтези понятий вроде хоббитов и дварфов, необходимом приеме для лучшего восприятия текста польской аудиторией. В русскую версию книги эти слова вошли в таком виде из-за Евгения Вайсброта, переводчика старой школы, совсем не знакомого с фэнтезийной терминологией.
В рассказе Сапковского «Дорога без возврата» появляется чудовище под названием «кощей». Оно создано чародеем и напоминает гигантского то ли паука, то ли богомола. Оригинальное польское Kościej в рассказе иногда переводят как «костец». Можно встретить замечания о том, что вариант «кощей» в переводах на русский язык неуместен, поскольку у этого существа нет ничего общего со сказочным Кощеем. Однако чудовище крайне трудно убить, что напоминает Кощея Бессмертного. А в бестиарии для коллекционного издания компьютерной игры «Ведьмак» (The Witcher; Wiedźmin) прямо сказано, что монстр обязан своим именем Кощею из русских сказок.
В игровой трилогии о ведьмаке Геральте, созданной поляками из CD Projekt RED, в целом больше отсылок к славянским образам и фольклору, чем в произведениях Сапковского. Здесь есть игровые локации с расписными избами, общение с духами умерших на Дзяды, шабаш на Лысой горе, немало персонажей с именами вроде Стрегомир и Марика. Кроме знакомых по книгам чудовищ появляется и полудница, показанная как опасный призрак. В игре «Ведьмак 3: Дикая Охота» (Wiedźmin 3: Dziki Gon, 2015) нашлось место и проказливым божонткам, «прибожкам» в русском переводе. В польском оригинале это создание названо bożątko, что отсылает к польским домовым, bożęta. Геральту встречается и поронец (poroniec), жуткий дух, возникающий, когда некрещеное или мертворожденное дитя неправильно похоронили. Совершив необходимые действия, его можно превратить в клобука (kłobuk), духа хозяйственного благополучия и достатка в польском фольклоре. В русском переводе поронец стал игошей, неупокоенным ребенком из восточнославянской мифологии. А три сестры-ведьмы с Кривоуховых топей вызывают ассоциации со сказками о трех сестрах-ягах.
Легенду о полянском князе Попеле II напоминает квест «Мышиная башня» из игры «Ведьмак 3: Дикая Охота», который рассказывает о судьбе веленского владетеля Всерада. Тот укрылся от врагов в башне на острове Коломница. После трагической гибели Всерада останки владетеля стали пищей для крыс, а его несчастную дочь Аннабель грызуны сожрали живьем, пока она была парализована из-за действия волшебного зелья. В Хронике Галла Анонима XII века сказано, что изгнанного Попеля отправили на остров и поместили в башню, где он умер позорной смертью, искусанный мышами. Есть в игре отсылки к литературе польского романтизма, уделявшего много внимания славянским преданиям. Например, в сцене ритуала на острове Коломница его участники цитируют поэму «Дзяды» Адама Мицкевича, польского поэта XIX века. А стихотворение «Призрак», предваряющее вторую и третью части «Дзядов», цитирует в игре бард Лютик. К нему в ходе квеста «На ярком солнце» обращается за помощью Геральт, которому нужно убедить призрака-полудницу, неупокоенную душу убитой невесты, в том, что она умерла.
Если что-то в мире «Ведьмака» и напоминает хотя бы отдаленно об исторической Руси, то это суровое северное княжество Каэдвен. В нем можно увидеть отдельные черты Русского государства позднего Средневековья и Великого княжества Литовского. За Каэдвен сражается Медвежья, или Бурая, Хоругвь (Bura Chorągiew) – элитная кавалерия в мохнатых бобровых шапках. Страной правит династия, известная как Род Единорога, и единорог красуется на королевском гербе. Известно, что Иван IV Грозный в 1561 году добавил на государственную печать изображение единорога.
А образ Хенсельта, короля Каэдвена, в книгах и в играх в определенной степени соотносится с западными представлениями о русских царях и конкретно Иване Грозном. Это бородатый стареющий мужчина с крупным носом, богато одевающийся, безжалостный и амбициозный монарх, поощряющий погромы и преследования инородцев. Тем не менее это сходство крайне условно.
По-моему, есть какая-то особенная ирония в том, что имя Сапковского пытаются связать со «славянским фэнтези». Тем не менее игры по похождениям ведьмака Геральта действительно привлекли внимание международной аудитории к славянской мифологии. В статье «Культ Ведьмака: славянское фэнтези наконец получает заслуженное признание» историк Тео Билета считает, что в изображении духов из славянских мифов Сапковский опирается на романтическую традицию XIX века, а в «Руслане и Людмиле» Пушкина видит едва ли не первый пример славянского фэнтези. С некоторой неохотой она признает, что «Ведьмака» все же нельзя поместить «в категорию чисто славянского фэнтези»[241]. Тем не менее Билета делает интересное наблюдение. На восприятие саги о ведьмаке как «славянской» влияет не только экзотичность польского фэнтези для англоязычной аудитории, но и огромное количество поклонников этих книг в странах Восточной Европы. Польская, русская, украинская аудитория восприняла придуманный Сапковский мир как свой, родной, близкий, хотя на самом деле в нем было не так уж много славянского.
Статья Билеты была приурочена к выходу первого сезона сериала «Ведьмак» (The Witcher, 2019) – очень вольной адаптации книг Сапковского, в которой практически нет ничего славянского. Кроме тех же названий чудовищ, отдельных имен и стилизованного наряда чародейки Висенны. Зато в духе типичной для Netflix инклюзивности имеются темнокожие эльфы и дриады, как и столь же темнокожий рыцарь со славянским именем Данек.