Сейчас, когда заходит речь о волшебной сказке, редко обходится без упоминания Владимира Яковлевича Проппа. Идеи этого советского филолога и фольклориста воспринимаются как общепризнанные, ссылки на его работы можно встретить повсюду. Однако «Морфология сказки» после публикации в 1928 году была почти забыта на тридцать лет. Причина, видимо, заключалась в том, что автор опередил свое время, предвосхитив использование точных методов в гуманитарных науках. Об этом писал сам Пропп в предисловии к итальянскому изданию 1966 года.

Выходец из семьи поволжских немцев, Пропп в 1913 году поступил в Петербургский университет. Там он сначала изучал немецкую литературу, но потом перешел на славяно-русское отделение. К этому его подтолкнули, по словам самого Проппа, не только научные интересы, но и «влечение к России, явившееся отчасти как последствие отвращения к окружавшей меня немецкой грубости и ограниченности»[189]. Во время Первой мировой войны Пропп хотел уйти на фронт, но, поскольку студентов не мобилизовали, стал санитаром в лазарете. Уже позже он запишет в дневнике, что «сквозь войну и любовь стал русским. Понял Россию»[190].

Идея «Морфологии сказки», видимо, родилась у Проппа сразу после университета. Об этом говорит дневниковая запись: «Я взял Афанасьева. Открыл № 50 и стал читать этот номер и следующие. И сразу открылось: композиция всех сюжетов одна и та же»[191].

Работа над монографией заняла десять лет, Пропп писал ее по ночам, на праздниках и на каникулах. Только завершив рукопись, он показал ее Эйхенбауму, Зеленину и Жирмунскому и, убедившись в их одобрении, решился опубликовать книгу.

Несмотря на первые положительные рецензии, «Морфология сказки» подвергалась критике. Участники фольклорного семинара Азадовского утверждали, что Пропп изучение человека как живого организма подменил изучением скелета. В 1944 году Проппу как немцу по происхождению был запрещен въезд в Ленинград. От ареста его спасло только ходатайство ректора Вознесенского.

Еще в 1939 году ученый защитил докторскую диссертацию по рукописи монографии «Исторические корни волшебной сказки». Но опубликовать ее получилось только в 1946 году. Судьба книги складывалась не слишком удачно. В «Советской этнографии» (1948. № 2) вышла рецензия «Против буржуазных тенденций в фольклористике». В ней Проппа обвиняли в игнорировании «великого советского теоретика фольклора А. М. Горького», называли книгу Проппа «попыткой сокрушения и развенчивания русской волшебной сказки» и видели в ней «тлетворное влияние упадочной науки буржуазного Запада»[192]. На заседаниях 1948 года в Институте этнографии различные ораторы вытирали ноги о работы Проппа, называя его книгу «весьма вредной» и «антимарксистской»[193]. Пропп не стал тогда отвечать на критику, но и не отказался от своих взглядов, хотя пережитое стоило ему инфаркта. Его почти перестали печатать, за следующие девять лет вышло всего несколько статей. В формализме винил Проппа и французский ученый Клод Леви-Стросс, создатель структурной антропологии. Пропп отвергал это обвинение, подчеркивая, что, «по возможности строго методически и последовательно, переходит от научного описания явлений и фактов к объяснению их исторических причин»[194]. В дневниках он замечал: «Я, несомненно, сильнее этого знаменитого француза Леви-Стросса, который пишет обо мне с таким пренебрежением. Только работать я не могу столько, как они, не могу быть на уровне того, что знают в Европе и Америке, потому что библиотеки наши не могут снабдить нас тем, что надо»[195].

Фундаментальный труд «Русский героический эпос», опубликованный к 60-летнему юбилею Проппа в 1955 году, имел успех. Проппа всячески чествовали, как будто он не пережил травлю в предшествующие годы. Он даже вступил в полемику с академиком Рыбаковым, а в 1963 году издал «Русские аграрные праздники». Последние работы ученого, «Проблемы комизма и смеха» (1976) и «Русская сказка» (1984), вышли уже после его смерти.

Пропп был далеко не первым, кто попытался систематизировать сказки, предложить их типологию. Но, как он отмечал, большинство начинало с классификации, «внося ее в материал извне, а не выводя ее из материала по существу»[196], то есть исследователи пытались подогнать сказки под искусственно выстроенную систему.

Пропп же исходил из самого материала, что позволило ему отметить повторяемость функций у на первый взгляд несхожих персонажей сказок. Всего Пропп определил 31 функцию, то есть поступки действующего лица, определенные с точки зрения его значимости для хода действия. Ему удалось выделить постоянные (действия персонажей для развития сюжета, их последовательность) и переменные (языковой стиль, количество действий и способы их исполнения, мотивировки и атрибуты персонажей) элементы. Элементы истории (испытание героя, поединок с антагонистом, преследование, спасение от преследования, наказание врага и т. п.) могут встречаться в разной последовательности, при этом сказка обычно состоит из двух и более «ходов».

Интереснее всего вывод Проппа о том, что волшебная сказка в своих морфологических основах восходит к мифу. То есть сохраняет отголоски древних языческих обрядов, обычаев и представлений.

В «Исторических корнях волшебной сказки» Пропп обращает внимание на то, что многие сказочные мотивы восходят к различным социальным институтам. Среди них особое место занимает обряд посвящения, который «совершался при наступлении половой зрелости»[197]. Инициация подразумевала, что проходивший обряд символически умирал, а затем воскресал уже новым человеком. Пропп связывает с этим гибель и воскрешение героев во время путешествия в другой мир, трактуя роль Бабы-яги как проводника в загробное царство.

Русские былины Пропп изучал в сопоставлении с «догосударственным» эпосом народов Сибири и Крайнего Севера, стремясь обнаружить и понять архаическую основу былин, объяснить специфику их героев и сюжетов. В исследовании праздников календарного цикла ученый опять же применяет структурный метод, приходя к убеждению, «что все большие основные аграрные праздники состоят из одинаковых элементов, различно оформленных»[198].

При всей стройности и убедительности теория Проппа – не установленный канон, не единственно возможное и допустимое объяснение природы и происхождения волшебных сказок. Предложенная им реконструкция ранних форм сказки, не дошедших до нас из древности, остается гипотетической, что нисколько не умаляет значения проделанной Проппом работы. И, не являясь частью массовой культуры, труды этого замечательного ученого могут пригодиться ее творцам, помогая лучше понять мир сказок и давая множество новых идей.

Ну а при чем тут «древо жизни Проппа», спросите вы? Ведь «Древо жизни» – название сборника статей Афанасьева. А в случае Проппа логичнее вынести в заголовок «Морфологию сказки».

Дело в том, что Владимир Пропп писал не только научные труды, но и художественные произведения. В том числе он создал автобиографичную повесть «Древо жизни» о детстве и юности героя по имени Федя. И мне хотелось бы, чтобы в этом коротком очерке Пропп представал не только обезличенным автором классификации сказок, а еще и живым человеком, души не чаявшим в семье, хорошим пианистом и фотографом, увлеченным древнерусским искусством, любившим картины Саврасова, Васильева, Нестерова и Врубеля.