В строках Александра Блока оживают сказочные птицедевы. Молодой поэт написал стихотворение «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали» в 1899 году под впечатлением от картины Васнецова. Для Блока Сирин – символ радости, а печаль воплощена в образе Алконоста. Ту же версию находим в книге Моргунова о жизни и творчестве Васнецова, опубликованной в 1962 году: «С образами Сирина и Алконоста связывалось представление о зачаровывающем пении, предвещающем радость (Сирин) или печаль и смерть (Алконост)»[128]. Она попадает и в стихотворение Владимира Высоцкого «Купола» (1975). Там Сирин «радостно скалится», Алконост «тоскует-печалится, травит душу».

При этом другие авторы уверены, что на картине Васнецова чернокрылая птица печали – Сирин. А радостно поет как раз Алконост. Таково, например, описание картины на сайте Третьяковской галереи. Александра Баркова утверждает, что «Васнецов отразил традиционные представления: черная птица у него – Сирин, а белая – Алконост»[129]. По мнению Барковой, приводящей цитату из Высоцкого, «во второй половине XX в. представления сменились».

Сразу скажу, что это не так. Радостный Сирин и печальный Алконост есть уже в стихотворении Блока 1899 года, явно написанном не во второй половине XX века. Примерно тогда же в сборнике поэтессы Столицы «Лада» (1912) «красная Сирин» поет слезные песни, Алконост зовет героиню «в звездный терем». То есть обе версии существовали одновременно как минимум в начале столетия.

Кто же изначально поет песни печали – Сирин или Алконост? Тем более что сторонники обоих вариантов преподносят их как часть более древней традиции. Правильный ответ – никто. Обе версии – поздний миф. И начинается он, видимо, с той самой картины Васнецова.

Сирин и Алконост далеко не сразу стали частью русского фольклора. Изображения дев-птиц встречаются уже в древнерусском искусстве (об этом чуть ниже), но вот птицедевы с такими именами появляются только в поздней книжной традиции. Речь о «Хронографах» и «Азбуковниках» XVII века, своеобразных энциклопедиях с поучительным, дидактическим уклоном. Видимо, как раз из них лубочные картинки заимствуют описания Сирина и Алконоста и сопроводительные тексты, посвященные «райским птицам».

Само название Сирин и представление о сладком пении, грозящем смертью, восходят к античным сиренам Древней Греции. «Алконост» же возник из греческого обозначения зимородка, ἀλκυών. В славянской православной книжности «алкуон(ъ)» превращается в «алкуонестъ». Средневековая традиция делает алкиона символом божественного милосердия.

Русский историк-славянофил Александр Николаевич Попов в 1866 году цитирует вставку из «Хронографа». В ней Сирин назван «райской птицей» из-за исключительной «сладости» пения. Услышав его, человек забывает обо всем и следует за поющей птицей, пока не упадет и не умрет от изнеможения[130].

А в публикации 1912 года приводится описание лубочных изображений Сирина и Алконоста и сопровождающего их текста. «Птица райская зовомая Сирин» оказывается на одном листе с «райскою птицей Алканостом»[131]. В подписи сказано, что Сирин пребывает в раю, «праведным радость возвещает». Но смертный человек «во плоти живя, не может слышать гласа ея». Если же он услышит песню Сирина, «то себя забывает и сущая пения тако умирает». Алконост же обещает райское утешение всем скорбящим: «Идитие скорбевшии утешетися и насладитеся безсмертного наслаждения уготованное вам от скорбевшего вас ради на кресте владыки».

Еще один лубочный лист, опубликованный там же, сообщает: «Птица Алконост близ рая пребывает. И на ефрате реке бывает, а когда глас и пения испущает, то и сама себе не ощущает, а кто в близости ея будет, тот и в мире сем все позабудет, ум ево помешается, и душа телес своих лишается, и сими песнями святых утешает, будущаго радость возвещает, и многая благая сказует».

Итак, обе птицы в народной традиции связаны с раем. И одинаково губительны. Но не из-за своей зловредности. А просто потому, что смертный не в силах вынести дивной силы пения. Оно ведь предназначено для ушей праведников в раю. Поэтому услышавший как Сирина, так и Алконоста забывает об обычной жизни и умирает. Сирин возвещает радость, то же делает Алконост, предлагая утешение скорбящим.

Никакую печаль ни Сирин, ни Алконост в русской традиции не воплощали. «Птицу печали» Васнецов придумал ради контраста образов двух чудесных птицедев. Вымышленное противопоставление продолжает жить до нашего времени, подхваченное поэтами и писателями. Теперь оно тоже стало полноправной частью фантастической Руси.

Однако не стоит причислять миф эпохи неоромантизма и символизма к русской народной традиции. И тем более – к древним славянским преданиям. Интересно, что у символиста Константина Бальмонта в стихотворении «Птица Сирин» птицедева просто усыпляет своим голосом моряков и топит их в пучине, как классическая античная сирена.

Иконография Сирина и Алконоста тоже бывает разной. На русских лубках различить двух птицедев довольно просто. У Сирина – только крылья, у Алконоста есть и руки. Сирин наделяется телом птицы и головой женщины в стилизованном венце (короне) или венке. На губах Сирина иногда играет улыбка, иногда же птицедева серьезна и горделива. Голову Сирина может окружать нимб, а переход между птичьим телом и человеческой шеей обычно подчеркивает драгоценное оплечье. В некоторых версиях сквозь оперение Сирина проглядывает женская грудь. Различные варианты можно видеть, например, на рисованных лубках первой половины – середины XIX века из собрания Государственного исторического музея[132].

В той же коллекции есть лубок с Алконостом конца XVIII – начала XIX века. До пояса это женщина в богато украшенном одеянии и фантазийной короне с тремя большими зубцами-лепестками. В одной руке Алконост держит свиток с надписью, призывающей скорбящих утешиться, в другой – процветшую ветвь. Зачастую свиток отсутствует. На одном из самых ранних изображений, в рукописном старообрядческом сборнике начала XVIII века, Алконост показана с двумя ветвями. На другом лубке, второй половины XIX века, пальцы руки сложены в благословляющем жесте.

Помимо лубков, изображения дев-птиц присутствуют в XVIII–XIX веках в разных формах народного искусства: деревянной резьбе, вышивке, росписи прялок и сундуков. Эта традиция сохранится и в XX веке, особенно на севере России. Девы-птицы, присутствующие в народной вышивке, могут быть отражением древних дохристианских мотивов, хотя здесь сложно что-то утверждать с уверенностью.

Художникам конца XIX – начала XX века были известны и более ранние образы чудесных птицедев – например, на женских подвесках-колтах XI–XII веков (само слово «колт» придумано для обозначения этих украшений в конце XIX века, как они назывались в Средние века, мы не знаем). В частности, в 1887 году в составе средневекового клада обнаружили великолепные золотые колты с парным изображением птицедев, выполненным в технике перегородчатой эмали (сейчас в собрании Государственного Эрмитажа). Их иконография в целом близка к тому, как позже станут изображать птицу Сирин – крылатое птичье тело, человеческая голова, венец и нимб. Людей-птиц можно видеть на резных рельефах Дмитриевского собора во Владимире конца XII века (причем там изображен усатый мужчина-полуптица с мечом и в шлеме) и Георгиевского собора в Юрьеве-Польском начала XIII века, а также на русских медных монетах XIV–XVI веков[133]. Отмечу также, что изображения и описания сирен как людей-птиц встречаются в западноевропейских бестиариях XII–XIII веков.

Мы не знаем, как именно называли этих созданий в домонгольской Руси. Возможно, «сиринами», возможно, иначе. Тем не менее историк Б. А. Рыбаков в «Язычестве Древней Руси» решает обозначать их именно так. Причем уверен, что уже в XII веке такие образы «на золотых колтах парадного убора русских княгинь» воспринимались именно как «райские птицы сирины»: «При первом знакомстве с сюжетами изображений нам может показаться, что ничего языческого в них нет; почти все они с точки зрения православного благочестия выглядят вполне пристойно»[134].

Однако, по мнению Рыбакова, «сирины» идентичны крылатым духам-вилам из мифологии южных славян. И присутствуют в древнерусском искусстве как замаскированный языческий мотив. Эту версию он подкрепляет сравнением полуптиц-сирен с вилами («яже и сирины наричутся, рекше вилы») в русском переводе греческой хроники Георгия Амартола, который датируется XI веком. Правда, далее Рыбаков увлекается и проводит прямую параллель между античным и славянским язычеством: «Античные сирины связаны с богиней плодородия Деметрой, славянским соответствием которой является Макошь».

Античные поэты и мифографы действительно называют полуптиц-сирен спутницами Персефоны и упоминают, что Деметра посылает их на поиски дочери. А Мокошь упоминается в «Слове христолюбца» рядом с вилами. Тем не менее у нас нет достоверных данных о функциях Мокоши как богини или о ее культе. Существующие теории построены на этимологиях ее теонима, порядковом месте в перечнях языческих богов, поддельной песне о Посвистаче XIX века и попытках связать с Мокошью различные культы святых из практики народного православия. Поэтому проводить увлекательные параллели можно сколько угодно. Но в отсутствие дополнительных сведений они останутся мифологическим фэнтези.

Разные метаморфозы происходили с чудесными птицами в литературе XX века. Именем птицы Сирин было названо издательство символистов, созданное в 1912 году миллионером М. И. Терещенко. В 1913–1914 годах вышли три выпуска альманаха «Сирин», но в 1915 году издательство закрылось. Алконост неожиданно оказывается полумальчиком, полуголубем в стихах поэтессы Столицы. Владимир Набоков в эмиграции возьмет псевдоним Сирин, уподобляя себя сладкоголосой птице. А в мистическом сочинении поэта и философа Даниила Андреева «Роза Мира» райский, неземной аспект Сирина и Алконоста получает новое развитие. Андрееву «сирины и алконосты наших легенд»[135] видятся архангелами христианских метакультур.

Птицедевы становятся излюбленными образами неорусского стиля начала XX века. Например, их можно видеть на великолепной дубовой витрине 1913 года, которая сейчас находится в Ярославском музее-заповеднике. Витрину сделали для юбилейной выставки по случаю 300-летия дома Романовых и приезда императорской семьи. Тогда в Ярославле выстроили сразу три деревянных павильона в духе русского XVII века по проекту петербургского архитектора Александра Таманова (Таманяна). Он же, видимо, спроектировал и витрины с резными изображениями райских птиц и двуглавых орлов.

Популярный в придворных кругах художник Сергей Соломко на открытке 1900-х годов отходит от лубочной традиции. Его Сирин в прихотливой экзотической короне приникла к ветви обнаженной грудью, дерзко глядя прямо в глаза зрителю. У нее человеческие руки, как у Алконоста, а нижняя часть тела скрыта пестрыми крыльями. А вот «вещая птица Сирин» на открытке Михаила Врубеля показана без кокетливого эротизма, зато в русском кокошнике. Вполне классический вариант Сирина можно видеть в советском мультфильме «Молодильные яблоки» (1974), где обыгрываются мотивы народной резьбы по дереву.

Иван Билибин помещает Сирина и Алконоста на парные открытки 1905 года. Алконост в короне держит в руках цветок и свиток, Сирин предстает в жемчужном венце и оплечье, среди перьев заметна нагая грудь. Уже оказавшись в эмиграции в Египте, в 1924 году художник изобразит Сирина в короне на пригласительном билете для своей персональной выставки. Во всех этих случаях Билибин, прекрасно знакомый с русскими лубками, обыгрывает типичную для них иконографию Сирина и Алконоста.

Более стилизованные варианты присутствуют в иллюстрациях Билибина к русским народным сказкам. Девы-птицы с обнаженной грудью заполняют декоративную рамку «Черного всадника», иллюстрацию к сказке «Василиса Прекрасная». Изображения птицедев даже становятся декоративным мотивом в мире самих сказок, внутри иллюстраций. Они украшают наличники терема на рисунке для сказки «Белая уточка».

«Баба-Яга и девы-птицы» (1902) – один из самых необычных и завораживающих рисунков Ивана Билибина. Это не иллюстрация к сказке, а именно фантазия художника на тему русского фольклора и славянских мифов. В заснеженном лесу стаи чудесных птиц, в том числе птицедев, слетаются к избушке Бабы-яги. Корыто, из которого они собираются кормиться, наполнено то ли вином, то ли кровью. Билибину удается передать ощущение древнего, чуждого человеку мира, волшебного и языческого.

Сильно изменился за столетия и облик чудесной птицы гамаюн. Изначально это не птицедева, а просто райская птица, причем опять же пришедшая не из фольклора, а из русской книжности, где впервые упоминается в переводах «Христианской топографии» Козьмы Индикоплова. В самом названии «гамаюн» чаще всего видят заимствование из иранской и тюркской традиции, где «хумай» – птица счастья и процветания, одаривающая властью избранных. На визуальный образ птицы гамаюн повлияло то, что чучела настоящих тропических птиц, которые привозили в Европу с XVI века, были лишены лапок. Поэтому до конца XVIII века эти создания считались безногими от природы. Подобное представление нашло отражение в русской традиции XVII века (например, на миниатюрах в «Букваре» Кариона Истомина). Безногая Гамаюн, сидящая на пушке, даже попала на герб Смоленска, где известна в такой иконографии со второй половины XVII века. И даже в описи Оружейной палаты 1808 года упоминается веер царицы Евдокии Лукьяновны «из черных перьев птицы гамаюн» (на самом деле – страусиных).

Птицедевой Гамаюн стала только в конце XIX века – благодаря картине Васнецова и стихотворению Блока, вдохновившегося этим произведением. Блок еще и придает птице Гамаюн черты «вещей птицы», пророчицы, поющей о скорбях и катастрофах: «Предвечным ужасом объят, / Прекрасный лик горит любовью, / Но вещей правдою звучат / Уста, запекшиеся кровью!» А у поэтессы Столицы Гамаюн поет в почти идиотическом блаженстве, «улыбая лик свой белый, сладкой капая слюной».