Злой чародей Волхв, старший сын князя Словена, превращается в чудовищного «коркодела» и плавает в реке Волхов. Ему поклоняются как богу. А тех, кто дерзает не подчиниться, чародей либо пожирает, либо топит.

Это не мем о русах и ящерах, а сюжет из легендарно-исторического «Сказания о Словене и Русе» XVII века. Новгородское по происхождению сочинение даже вошло в состав патриаршего летописного свода 1652 года, а рассказ о Волхве-оборотне воспроизводился в целом ряде сборников конца XVII – начала XVIII века.

Сразу скажу, что «коркодил» как обозначение чудовища встречается в русскоязычных текстах XII–XVII веков наряду с «кордил» и «крокодил». Это всего лишь один из вариантов, происходящий от искажения исходного греческого слова. Более привычный нам «крокодил» приходит уже из Западной Европы – возможно, через немецкую форму[32]. Кстати, в средневековой латыни были варианты cocodrillus и corcodrillus. В старофранцузском языке из этого получилось cocodrille, в средневековом английском – cokadrill, а в средневерхненемецком – kokodrille или kokadrille.

Согласно «Сказанию», Волхв «преобразуяся во образ лютаго зверя коркодела»[33]. Поклоняющиеся ему язычники не просто считают его богом, но и называют Перуном. Хоронят «окаянного» Волхва тоже по языческому, «поганому» обряду, с большим поминальным пиром («великою тризною поганскою»). И сооружают курган, «могилу ссыпаша над ним вельми высоку». Через три дня земля проваливается и поглощает «мерзкое тело коркоделово». Оно отправляется в адскую бездну, а яма с тех пор стоит «не наполняяся».

В XVIII веке любители истории не могли пройти мимо этого красочного сюжета. П. Н. Крекшин, выходец из новгородских дворян, ввел его в научный оборот в 1735 году. В пояснении для Академии наук Крекшин признавал, что история Волхва-крокодила не упоминается «в печатных исторических книгах прошлых лет». Но настаивал, что новгородцы «исстари друг другу об оном сказывают и истории имеют у себя»[34]. Правда, другие авторы без восторга относились к всеядному энтузиазму Крекшина – историк Татищев окрестил его «новгородским баснословцем»[35].

Не оставил без внимания волховского крокодила и Ломоносов. И попытался найти рациональное объяснение этому сюжету. По его мнению, Волхв был разбойником, лютовавшим «по Ладожскому озеру и по Волхову». И «по свирепству своему от подобия прозван плотоядным оным зверем»[36]. Конечно, ум деятеля русского Просвещения отвергал саму идею колдовского оборотничества, заменяя ее метафорой.

Той же версии придерживался Левшин в примечании к «Русским сказкам». Схожий подход использует историк Болтин в «Критических примечаниях» к первому тому «Истории» князя Щербатова. Сам Щербатов предположил, что на корабле Волха красовалось изображение змея, что вызвало сравнение с чудовищем. Кроме Левшина мимо легенды не прошли и другие фольклористы XVIII века. Чулков упоминает о ней в «Пересмешнике», Попов – в «Славенских древностях».

Замечу, что нет оснований считать превращение Волхва в крокодила метафорой. В «Сказании» не говорится, что чародей «лютым коркоделом» или «яко коркодел» набрасывался на людей. Волхв именно «преобразовывался в образ коркодела». То есть принимал облик чудовища. Что вполне отвечает логике нравоучительного христианского рассказа об окаянном языческом колдуне с его бесовскими чарами. Также уместно вспомнить об образе Вольги Святославича или Волха Всеславьевича, одного из самых архаичных, древних персонажей русских былин. Волх как раз был чародеем, способным принимать облик разных зверей.

Сравнение с крокодилом как символом свирепости можно встретить в средневековых памятниках. Но там используется «яко» (как), что указывает на сопоставление. В «Похвале Роману Мстиславичу Галицкому», включенной в Ипатьевскую летопись под 1201 годом, князь кидается на врагов «яко и лев», проносится через их земли «яко и орел», сердит «яко и рысь», храбр «яко и тур». «И губяше яко и коркодил» – уничтожает их, словно крокодил.

Уже в XII веке «коркодил» упоминается в посланиях митрополита Киевского Никифора князю Владимиру Мономаху. Он присутствует среди зверей, которым поклонялись в древности по наущению Люцифера-Денницы: «Вероваша в животныя, в коркодилы, и в козлы, и в змие»[37]. Никифор, очевидно, ориентировался на истории о язычниках, известные ему по греческим текстам. Позже, в XIII–XIV веках, на Русь попадает греческое по происхождению «Сказание об Индийском царстве». Там «коркодил зверь лют» присутствует среди невиданных существ, обитающих в легендарном царстве пресвитера Иоанна. Причем крокодил обладает суперспособностью. Если разгневается, то может жечь своей мочой.

Не обошлось без крокодила в греческих сборниках историй о животных и невиданных существах, «Физиологах». Там разным зверям придавалось свое символическое значение. Участь крокодила оказалась незавидной. В нем видели воплощение зла, дьявола, врага Христа. Противником крокодила могла быть «гидра» (hydrus, enhudros) или «ихневмон» (ichneumon, echinemon) (это название досталось египетскому мангусту, якобы разоряющему гнезда крокодилов). В старейшем славянском варианте «Физиолога» схожую роль выполняет «енудр» (выдра), символ Спасителя, тогда как крокодил уподобляется «диаволу».

Свое развитие образ дьявольского крокодила получает в апокрифическом сказании об Адаме и Еве. Его русская версия сложилась, вероятно, к XV веку и встречается под разными названиями. Сын Адама, Сифа, отправляется с Евой за лекарством для умирающего отца. Тут-то и появляется «лютый зверь», желая сожрать Сифа. Ева пытается его усовестить, на что зверь отвечает, что от Евы пошло зло. Тогда Сиф заклинает чудовище пребывать в логове до Страшного Суда за посягательство «на надежду человеческую». В греческом оригинале зверь не назван, но в русских списках он становится «крокодилом», «коркодилом» или «кордилом».

Нам хорошо знакомо выражение «крокодиловы слезы», обозначающее неискренность, ложную скорбь. В христианской традиции легенда о крокодильих слезах имела свою аллегорическую трактовку как отсылка к лицемерию и вероотступничеству. Но сам миф о том, что крокодилы проливают слезы, пожирая жертву, восходит еще к Античности. Такой образ – ем и плачу, плачу и ем – присутствует в текстах переводных «Азбуковников», русских энциклопедических сборников XVI–XVII веков: «егда имет человека ясти, тогда плачет и рыдает, а ясти не престанет». Еще «прекраснее» вариант с рыданиями при созерцании оторванной головы человека: «главу от тела оторвав, зря на нее плачет»[38]. Прямо-таки сцена из Шекспира (где, кстати, Гамлет предлагает «крокодилов есть» в знак безумной скорби).

В 1680-х годах «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого сгущает краски. Теперь крокодил обливает труп слезами «не за умиление». А потому, что слезы чудовища якобы растворяют кости. Крокодил же питается мозгом, «из костей текущим». Мало было нам сжигающей все и вся мочи.

Но главной вишенкой на торте в истории русских крокодилов остается летописная запись за 1582 год. В Псковской летописи сказано следующее:

«В лета 7090. Поставиша город Земляной в Новегороде. Того же лета изыдоша коркодили лютии зверии из реки, и путь затвориша; людей много поядоша, и ужасошася людие и молиши бога по всей земли; и паки спряташася, а иних избиша».

Обратите внимание, что река, из которой вылезли лютые крокодилы, никак не названа. Не поясняется и где именно происходило нашествие, в какой «всей земли». Упоминание же о Новгороде в предыдущей фразе вовсе не обязательно связано с историей о крокодилах. Сама запись содержится в Архивском 2-м списке середины XVII века, где различимы разные почерки переписчиков. А в других летописных списках ее просто нет.

Начало легенде о северных крокодилах, видимо, положил в XIX веке русский историк, этнограф и фольклорист И. М. Снегирев: «Хотя в древней Славянской Мифологии не находим сказания о битве Яги-бабы с крокодилом, но крокодил давно уже известен был на Руси; по свидетельству летописей наших, под 1582 г. “из реки (Волхова) вышли коркодилы лютые звери…”»[39]. Росчерком пера Снегирев назначает реку Волховом. Но самое интересное было впереди.

Гораздо дальше пошел академик Б. А. Рыбаков. В монографии «Язычество Древней Руси» (1987) он настаивает на существовании культа «священного ящера, подводного бога, которого новгородцы XVII в. называли “коркодилом”»[40]. По признанию самого ученого, сведений о таком культе нет «ни в летописях, ни в основных поучениях против язычества, ни в волшебных сказках, являющихся рудиментом мифа». Но это не мешает Рыбакову пытаться его воссоздавать. При этом академик отталкивался лишь от мотивов в средневековых орнаментах, смелых интерпретаций отдельных названий-топонимов, былин и позднего этнографического материала. И, конечно, от уже знакомого нам сказания о Волхве-крокодиле, известного не раньше XVII века.

Более того, Рыбаков был убежден, что у сконструированного им божества был «реальный прообраз» в виде некой северной рептилии, а подтверждение этому видел как раз в летописном упоминании крокодилов. Чтобы найти хоть какие-то дополнительные зацепки, Рыбаков обратился к рассказу о странных тварях-«гивоитах» из «Записок о Московии». Там Сигизмунд Герберштейн рассказывает о черных жирных ящероподобных змеях с лапками, величиной меньше метра, которых якобы прикармливали идолопоклонники в Литве XVI века. Но в псковской летописи, по замечанию Рыбакова, «речь идет не о прикормленных к дому обожествленных “гивоитах”, а о реальном нашествии речных ящеров». Не их раскормленные толстые рептилии, а наши суровые северные ящеры! При всех заслугах Рыбакова в изучении Древней Руси и славянского язычества здесь он творил чистое фэнтези, преподнося свои идеи в крайне уверенной форме.

Судя по всему, Рыбаков вдохновил и авторов заметки «Крокодилы в древнем Пскове», опубликованной в третьем номере журнала «Химия и жизнь» за 1989 год. Этот текст до сих пор постоянно воспроизводится в интернете, нередко без указания источника и авторства. Но у статьи есть авторы, да еще и с научными степенями – доктор исторических наук Б. В. Сапунов и его сын, кандидат биологических наук В. Б. Сапунов. Небольшой по размеру текст можно принять за первоапрельскую шутку, однако он появился в номере за март.

Итак, авторы доверительно сообщают читателям, что в 1582 году «из реки Великой вышли крокодилы». Напомню, в летописи река вообще не названа, Снегирев счел ее Волховом, теперь вот выбрали реку поближе к Пскову. И хотя авторы признают, что в северном климате крокодилы бы не выжили, они все равно находят решение загадки. Все просто, крокодилов перевозили купцы, а по дороге несколько рептилий сбежали! В конце статьи авторы нехотя признают, что «нет прямых доказательств», но «изложенная версия не противоречит ничему из того, что мы знаем об истории и обычаях России того времени». Остается загадкой, где ученые мужи обнаружили «в истории и обычаях России того времени» транспортировку нильских крокодилов через Псков. Впечатляет и утверждение о том, что «летописцы всегда сообщали достоверные факты». Оказывается, «жанр фантастики был им чужд», «летопись – официальный документ», а еще «автор писал о событии в родном городе, которое каждый пскович мог легко проверить».

Поразительная уверенность в почти документальной достоверности летописных известий и средневековых источников! Так и представляешь средневековое бюро проверки фактов. Там суровые летописцы проводят аккредитацию надежных корреспондентов и отбрасывают фейки. И если уж напишут что-то диковинное – значит, это метафора, объясняющая реальное событие, иначе и быть не может.

На самом деле сведения хроник, как и рассказы путешественников, могли включать самые разнообразные слухи, поверья, приукрашенные и преувеличенные истории. И это не говоря о стилистических оборотах-тропах и устойчивых клише, заимствованных из других сочинений, а также о возможных ошибках и дополнениях со стороны переписчиков.

Подробнейшим исследованием по теме стала книга «О крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и экзотизмов» фольклориста А. К. Богданова (2006). Богданов подвергает сомнению как рассуждения В. Н. Топорова и В. В. Иванова в рамках теории «основного мифа», так и теорию Рыбакова.

По мнению исследователя, «толчком к созданию фольклорного предания о крокодиле в Волхове… могли послужить смутные предания о свержении языческих кумиров». Речь об упомянутом в летописи сплаве по реке поверженных статуй богов как в Киеве, так и в Новгороде. В частности, этот образ мог найти отражение в поздней истории старика-рыболова, записанной в XIX веке. Там «зверь-змияка» после свержения идолов плывет против течения к Ильмень-озеру, «старому своему жилью», пытается вылезти на берег, но князь Владимир «велел на том месте церковь рубить, а дьявола опять в воду»[41]. Записавший это Якушкин в 1859 году считал, что рассказ старика уходит на многие века в прошлое. Так думал и Рыбаков. Но Богданов отмечает, что куда больше оснований видеть в этом позднем рассказе смешение нескольких сюжетов, в том числе повести о Волхве-крокодиле.

Правда, автор «О крокодилах в России» не совсем прав, когда говорит, что первым лубочные изображения «коркодила» описал Ровинский – на самом деле первым был Снегирев. По поводу летописной записи о нашествии крокодилов Богданов замечает, что остается только гадать, «о какой именно реке идет речь». При этом он обращает внимание на замечание Юдина о лихорадке-«коркодии».

Речь об изданном в 1997 году «Ономастиконе русских заговоров» Юдина. Там приведены разные имена лихорадок в заговорах. Среди них есть коркуша, каркуша, коркотея – и коркодия. Здесь обходится без крокодилов, но, по мнению автора, «возможно сравнение с литовск. krnkas – “дракон, чудовище”». Также со ссылкой на Топорова говорится о связи с «персонажем балтийской мифологии Kurke – вероятно, злым духом, вредящим злакам и собственно зерну»[42].

Наступает 2022 год, и вот уже в книге А. Барковой «Славянские мифы» можно прочитать о связи нашествия «коркодилов» из летописи и «коркодии». Впрочем, без упоминания как Богданова, так и Юдина. Создательница «Славянских мифов» видит в летописной записи метафору болезни, а в превращении «коркодии» в «коркодилов» – ошибку переписчика.

Иллюстрацией этому служит «лубок XVII века», на котором одну из сестер-лихорадок зовут Коркодия. Также Баркова приводит цитату из «Корнеслова русского языка» Шимкевича: «В старину вместо корчь писали коркота (Арханг. Лет. 100) и коркотная болезнь»[43].

Отмечу, что форма «коркота» – а не «коркодия» – действительно характерна для рассказов об эпидемиях в летописях допетровского времени. Например, так назван мор 1408 года в «Кратком летописце», сборнике первой половины XVII века (Погодинское собрание, № 1612). «Коркота» в 1420 году упоминается и в Ермолинской летописи, и в «Летописце русском», как отмечает Я. С. Лурье. Так что Шимкевич прав. Только ни о какой «коркодии» он не писал.

Списка литературы в книге Барковой нет, но источники изображений указаны. И «лубок XVII века» с Коркодией вроде бы взят из «Истории русской литературы» под редакцией Е. В. Аничкова, изданной в 1908 году. Заглядываем туда – удивительное дело, оказывается, лубок вовсе даже не XVII, а начала XIX века. И, кстати, в подписи к нему есть Коркодия и Коркуша, как две разные сестры-трясавицы. То есть схожие названия лихорадки не обязательно воспринимались как синонимы. А Коркодия могла быть образована по тому же принципу, что и присутствующая там же Желтодия.

Баркова считает «коркодию» ранним обозначением лихорадки, которое не поняли в списках Первой псковской летописи XVII века – «описка переписчика, заменившего “коркодию” на “коркодила” неудивительна»[44]. Получается, «коркодия» должна упоминаться в источниках до XVII века? Увы, у Барковой ссылок на них нет.

Однако Юдин в «Ономастиконе русских заговоров» ссылается на источники. Всего два, и совсем не средневековые. Первый опубликован в 1909 году Николаем Виноградовым в книге «Заговоры, обереги, спасительные молитвы». Там одна из девиц-трясовиц называет себя Коркодия, причем с ударением на второе «о»[45]. Но вот незадача – рукопись с заговорами, купленная Виноградовым в 1907 году в Костроме, по его же замечанию, выполнена не раньше второй половины XVIII века. Так, а второй источник? А это тот самый лубок начала XIX века из «Истории русской литературы».

Изображение лихорадок-трясовиц из старопечатного издания начала XIX века. Воспроизведено по: История русской литературы. Под ред. Е. В. Аничкова. М., 1908. Т. 1.

Что же получается в итоге? Давайте выстроим факты по порядку.

В летописных текстах XV–XVII века упоминают «коркоту» в известиях об эпидемиях, поэтому в 1842 году Шимкевич совершенно верно сопоставляет форму «коркота» с болезнями, вызывающими корчи. Никакой «коркодии».

В 1908 году Аничков публикует лубок, на котором изображены сестры-трясавицы. Одна из них в подписи названа Коркодией. Лубок датирован XIX веком.

В 1909 году Виноградов издает текст с заговорами из купленной ими рукописи. Там тоже есть Коркодия как одна из сестер-лихорадок. Сама рукопись поздняя, выполнена на бумаге второй половины XVIII века.

В 1997 году Юдин, ссылаясь на эти источники, включает «коркодию» в длинный список имен лихорадок. Но никаких крокодилов в этимологии. Только литовский дракон, и то под вопросом.

В 2022 году Баркова уверенно приравнивает «коркодию» к «коркоте», придумывает «описку переписчика» в Первой псковской летописи и приводит лубочную картинку с неверной датировкой. «Коркодия», которая встречается лишь в поздних заговорах и лубках XVIII–XIX века, выдается за средневековую форму слова и внезапно «объясняет» летописную запись о «коркодилах» 1582 года. При этом Баркова вполне справедливо критикует версию Рыбакова. Но создает свой вариант исторического фэнтези. Что рождает новый миф о «”лютой коркодии”, одной из самых страшных лихорадок, вызываемых спорыньей»[46].

На мой взгляд, летописное упоминание 1582 года вообще не имеет отношения к русским реалиям. Как я неоднократно отмечал, не сказано, где именно происходило нашествие «лютых зверей коркодилов» и из какой именно реки они выползали. Летописец мог услышать подобную историю от путешественников, купцов и паломников, посещавших другие страны, что не было редким явлением. О «звере лютом крокодиле» в «Ниле реке» упоминает в «Проскинитарии» Арсений Суханов, совершивший в XVII веке несколько путешествий на Восток. А на 1582–1584 годы, к примеру, пришлось «хождение» московского купца Трифона Коробейникова в Царьград (Константинополь).

Можно возразить, что летопись якобы отражает только события, происходившие непосредственно в Псковской и Новгородской земле. Однако это не соответствует действительности. В соседних записях упоминается о набегах крымских татар на «украйные» русские города и о приходе крымского царевича на службу к царю Федору Иоанновичу – событиях совсем не местного значения. Поэтому, хотя это всего лишь предположение, нельзя исключать, что апокалиптический рассказ о вылезших из реки (Нила?) крокодилах просто впечатлил составителя или переписчика летописи.

Кстати, истории о нападениях крокодилов встречаются и в западноевропейских средневековых текстах. Например, немецкий сборник житий конца XIII века описывает, как монахи видят на берегу Нила лежащих на солнышке крокодилов. Движимые любопытством, они подходят ближе. И тут звери пробуждаются и бросаются на монахов. Их спасает вмешательство Господа, обратившего чудовищ в бегство – «устремились они обратно в воду, будто гонимые ангелом».[47]

Не спорю, это более скучное объяснение, чем крокодилы в русских реках, священные ящеры или лихорадка, ставшая крокодилами. Зато «дело о коркодилах» прекрасно показывает, как легко исследователю сказочной Руси создать новый миф. Унестись в манящую даль на крыльях собственного воображения. Ведь вот же оно, долгожданное объяснение! На самом деле разные предположения и гипотезы, конечно, имеют право на существование. Вот только преподносить их как озарение и установленный факт явно не стоит.

Баба-яга Деревяна Нога едет с каркадилом дратися. Раскрашенная версия лубка XVIII века

Осталось разобраться с бородатым коркодилом, противником Бабы-яги на лубках.

Что касается внешности крокодила, то ее описание стало единственным дополнением к византийскому оригиналу, внесенным в славянский перевод Физиолога. То есть переводчику нужно было объяснить читателю, что это вообще за тварь такая. «Коркодил» представлен там крупным зверем, как «рыба от главы до хвоста», с четырьмя лапами и длинным «острым» хвостом. Его хребет черен, будто камень, и заострен, словно колючки, зубы как пилы, а когда разинет пасть, «весь становится ею». В описаниях другого чудовища, мифической ехидны, сказано, что выше пояса она как человек, а ниже «имат образ коркодил»[48].

В «Азбуковниках» крокодилу приписываются голова василиска, острый хребет «аки гребень или терние» и змеиный/драконий хвост («хобот змиев»). В текстах XVII века появляются описания, составленные русскими паломниками, которые действительно могли видеть крокодилов. В любом случае ничего похожего на бородатое чудище с лубка о «коркодиле» и Бабе-яге.

Снегирев в 1861 году замечал, что крокодил на лубке «более похож на обезьяну с длинною бородой»[49]. По словам Богданова, «изображенный напротив Бабы-яги «крокодил» меньше всего похож на реального крокодила»[50]. Баркова ограничивается замечанием, что «на лубочной картинке изображен крокодил – такой, каким его представлял русский человек».

Как мы помним, Бабу-ягу на лубках Ровинский считал сатирой на Екатерину I. А в бородатом крокодиле он видит аллегорическое изображение Петра, ведь раскольники называли ненавидимого императора, насаждавшего чужеземные обычаи, антихристом и лютым зверем крокодилом. К тому же на лубке «под Крокодилом представлено любимое детище Петрово – кораблик»[51].

Впрочем, «крокодилом» старообрядцы считали не только Петра. Богданов отмечает, что в старообрядческом сборнике Симеона Моховикова проклинаются «враги креста Христова, восстающие, аки крокодилы морские»[52]. Здесь речь о сторонниках церковных реформ Никона, которые и привели к расколу в русском православии XVII века. Тем не менее Богданов не спешит соглашаться с Ровинским. Он считает, что лубок 1760-х годов «не слишком согласуется с иллюстративным поношением императора и его супруги годы спустя после их смерти», а бородатый коркодил «мало соответствует сатирическому портретированию Петра, прославившегося – и ославившегося – насильственным брадобритием».

Замечу, что не стоит забывать о западноевропейских гравюрах, которые нередко служили источником образов для русского лубка. Причем, как отмечал тот же Ровинский, оригинальный сюжет мог подвергнуться переосмыслению, а лубочная подпись – иметь мало общего с исходным персонажем. Бородатый «коркодил» на лубке отчасти напоминает и «сатира» из Historia animalium Гесснера (1587), и кровожадную мантикору из «Истории четвероногих зверей» Эдварда Топселла (1607). Кстати, мантикору, существо с телом льва, головой человека и хвостом скорпиона, в западной традиции иногда изображали на гравюрах с аллегориями ереси.

Но более логичной мне представляется связь бородатого чудовища на лубке с изображениями бесов и дьявола в русской традиции. Там можно видеть и хвост, и бороду, и когтистые лапы. Такой вариант не противоречит и версии о Петре-антихристе или общем образе дьявольских нововведений, переданных через образ «коркодила» как воплощения зла.