– Сейчас, дорогая моя, скоро мы уйдем отсюда! – я сел возле дочери.

Ева посмотрела мне в глаза, потом на нож, потом снова на меня.

– Не волнуйся, малышка, мы уходим. Мы уходим отсюда, – сказал я и погладил ее по волосам.

Поняв, что ребенку будет страшно видеть кровь, я снял с себя майку, сложил ее в несколько раз и положил ее Еве на глаза. Из коридора раздался громкий удар. Фантомы ломают дверь! Времени нет! Я приложил лезвие к сонной артерии дочери и провел им. Кровь начала стрелять струями. Попадала на стену, на пол, на диван, впитывалась в грязную, засаленную простынь. Напор быстро стихал. Я посмотрел на лицо Евы, частично прикрытое футболкой.

– Мы уходим, – шепнул я, – уходим в рай.

Я лег возле Евы в лужицу крови. Лежал на животе и обнимал дочь правой рукой, а в дверь все бились и бились полицейские.

– Я люблю тебя. Я спасу нас, – сказал я, ощущая, как меня вращает по комнате. Открыв глаза, я приподнялся и уставился на Еву. Дрожащей рукой я убрал футболку с ее лица. Девочка лежала, глядя в потолок. Глаза ее замерли. Я попытался поднести руку к голове Евы, чтоб погладить, но тело мое безвольно скатилось с дивана на пол.

Лежа на спине, я коснулся ножом своей шеи и плавно разрезал плоть от левого уха до кадыка. Смотрел на люстру. Изображение медленно меркло под шум ударов тарана. Картинка потолка с люстрой становилась все тусклее и тусклее, пока не погасла полностью.

* * *

Ева плывет по густой мягкой траве. Прищуривается, когда понимает, что вдали находятся какие-то постройки. По мере того как Ева приближается к загадочному сооружению, контуры этих построек становятся все более различимы. До девочки начинают доноситься крики детей. Ева видит детскую площадку. Вот он домик, а вот левее кто-то качается на подвесных качелях. Чуть сзади горка, а возле – карусель. Мальчик раскручивает детей на карусели, а те пытаются затормозить ногами, но хулиган смеется и продолжает их крутить. Ева не понимает, что происходит.

Она ступает с травы на мягкое резиновое покрытие площадки и замирает, глядя на резвящихся детей. Парень, которому на вид лет десять, отвлекается от карусели и смотрит на Еву. Дети пользуются моментом и спрыгивают с аттракциона. Хулиган подходит к Еве.

– Привет, – произносит он и слегка наклоняется, чтоб почесать ободранную коленку.

Ева подмечает его нелепый, карикатурно-разгильдяйский вид – грязные серые шорты, в которые неряшливо заправлена рубашка, веснушки и лохматые рыжие волосы на голове, рогатка, торчащая из кармана, и такое гаденькое выражение лица, при виде которого этому пареньку сразу хочется надрать уши, даже если он еще ничего не натворил.

– Привет, – отвечает девочка.

– Ты Ева? – спрашивает он и достает из кармана семечки.

– Да.

– А я… – он задумывается, – какое дашь мне имя?

– У тебя нет имени? – удивляется Ева.

– Есть, но я хочу, чтоб ты дала мне имя сама, – говорит мальчик, очищая семечко от шелухи.

Ева перебирает в голове мужские имена и произносит:

– Витек?

– Почему Витек?

– Подходит под твой облик.

– Пусть будет Витек. Пошли… вон туда.

Витек разворачивается и идет к подвешенным на перекладине качелям. Садится на них и откидывается назад, держась руками за веревки. Ева подходит к пареньку.

– Где я? – спрашивает она.

– А куда ты шла? – Витек раскачивается.

– Ко входу в рай.

– Ну, вот ты и на месте, – парень спрыгивает с качелей и заваливается вперед на руки. Рогатка вылетает из его кармана.

– Это рай? – Ева смотрит на горку, с которой скатывается девочка.

– Нет, это лишь вход, – отвечает Витек и встает напротив Евы.

– Но как такое возможно? Это же просто детская площадка… в поле? Я же вышла из леса и…

– Из какого леса? – спрашивает Витек.

– Вот оттуда, – Ева оборачивается и показывает рукой направление, но никакого леса сзади нет. Растерянная, она смотрит по сторонам, но вокруг, куда ни глянь, лишь море травы, тянущееся до горизонта.

– Но там же был лес, – Ева пристально глядит на Витька.

– И куда же он мог деться?

Ева задумывается на несколько секунд.

– Кто ты? – спрашивает она.

– Мы же решили, что я Витек. Тебе же так удобно? – отвечает мальчик.

Витек подходит к турнику возле качелей и, подпрыгнув, хватается за перекладину.

– Хорошо, – соглашается Ева, – а кем ты был до того, как я назвала тебя Витьком?

– Никем, – мальчик пытается сделать подъем переворотом.

– Остальные дети тут тоже «никто»? – спрашивает Ева.

Витек, так и не перевернувшись, спрыгивает.

– Это так… антураж… – он шмыгает носом, а потом харкает на пол, и дети, до этого резвившиеся вокруг, исчезают.

– Так лучше, – говорит Витек, – они были «никто», но они не такое “никто”, как я. Я – “никто” непостижимого уровня.

– Никто, – наигранно усмехается Ева.

– Да, – отвечает Никто.

– Значит, вход в рай выглядит как детская площадка, – заключает девочка, – интересно.

– Не совсем, – Никто снова прыгает на турник, – вход в рай выглядит для всех по-разному. Но на самом деле он вообще никак не выглядит.

– А где мы сейчас находимся? То есть я понимаю, что зашла во вход в рай, но…

– Мы находимся между плоскостями, – говорит Никто.

– Какими еще плоскостями?

– Какими? А как я могу объяснить такую сложную концепцию созданию, мозг которого эволюционировал в саванне, когда на протяжении миллионов лет ваши предки спасались от хищников? Это была ваша основная задача. Высшие материи вам не постичь. Поздно уже, – усмехается Никто.

– Что? Я ничего не понимаю, – хмурится Ева.

– Ты и не поймешь.

– Это место реально?

– Нет, или да, – Никто смеется.

– Что смешного?! Я добиралась сюда черт знает сколько столетий, чтобы ты загадками со мной говорил? Кто ты и где ваш Бог? Я не хочу больше тут находиться!

– Мне смешно из-за твоего вопроса. Ты же видишь тут детскую площадку, значит, она реальна. Зачем тогда спрашивать о ее реальности? – Никто продолжает смеяться.

– Больной Шизофренией может видеть галлюцинации, и это не значит, что они реальны! – злится Ева.

– Они реальны, – Никто успокаивается, – для его субъективного сознания эти галлюцинации и есть реальность. Его реальность.

– Ну, хорошо. Ты и эта площадка мои галлюцинации?

– Если это существует только в твоем сознании, в твоей реальности, но не существует в сознаниях других… эм… других, так скажем, существ, то выходит, что да, это галлюцинации.

– В твоей реальности есть площадка, значит, это не только в моей голове, – говорит Ева.

– А я тоже в твоей голове.

– Хорошо, где я тогда сейчас стою на самом деле, если все, что я вижу, это галлюцинации?

– На площадке, ты что, не видишь? – Никто подавляет приступ смеха.

– Значит, она реальна!

– Но только для тебя и больше ни для кого, а значит, это подходит под определение галлюцинации (хихикает).

– Я могу уйти отсюда?

– И да, и нет.

– Я могу увидеть вашего главного?

– Я тут главный.

– Ты Бог?

– Для тебя да.

– Бог? – уточняет Ева и делает шаг вперед.

– Да, да, Бог. Но это слово вы сами сочинили, оно не отражает реальность.

– Тот самый Бог?

– Да. Семечки хочешь? – Бог протягивает Еве горсть.

Ева хватает Бога за лохматые рыжие волосы и пытается прижать к полу.

– Ах ты, Бог, значит! Маленький грязный извращенец! – кричит девочка.

– Ты что творишь! – Бог стоит, согнувшись, пытается освободить голову от цепких рук.

– Ах ты, садист! Это я из-за тебя пролежала столько! Это из-за тебя все мои беды! Я потеряла всех близких! Тварь ты такая! – девочка дергает на себя, и Бог падает на живот, но тут же перекатывается на бок, пытаясь убрать руки Евы от своих волос.

– О чем ты, дура! – кричит в ответ Бог.

– А ты будто не знаешь! – Ева садится верхом на Бога и начинает колотить его по лицу. Бог закрывается руками. В какой-то момент ему удается скинуть Еву в сторону. Бог вскакивает и бежит за горку. Ева идет к нему с угрожающим видом. Бог смотрит на нее, выглядывая из-за лестницы.

– Послушай, ты, психованная! Я ведь могу и разозлиться, – говорит он.

– За что? – Ева медленно подходит к горке, сжав кулаки. – За какие такие грехи я заслужила все это?

– Я, честно, не знаю, – Бог обходит горку с другой стороны от Евы, – тут нет конкретного ответа.

– Что значит – ты не знаешь? – Ева бросается за Богом, но юркий малец делает пару скачков вокруг горки.

– «Не знаю» – это значит, что у меня нет информации касаемо твоего вопроса.

– Не придуривайся! Если ты Бог, ты должен знать все! – Ева смотрит на паренька через поручни.

– Кто тебе такое сказал?! Все приходят и высказывают мне одно и то же! Почему вы сами решаете, что должен Бог, а что не должен?! С чего вы взяли, что знаете, как работает мир и как мыслит Бог; как Бог выглядеть может, а как точно не может?! Вы Живете с глупой уверенностью в том, что сознание Бога вам постижимо! Но вы в этом мире, как тараканы, случайно заползшие в центр управления большого адронного коллайдера! Понять великий замысел созданию, эволюционировавшему в саванне, невозможно! Невозможно вам, конечным, понять бесконечность!

– Ты хочешь сказать, что не знал про то, что я оказалась под завалом? О том, что я до этого провела обычную земную жизнь в инвалидном кресле? О том, что нас бросила мать? Что мой отец был вынужден…

– Нет смысла говорить, знал я или нет. Это просто взаимодействия, которые привели к деструктивному концу. Мне, честно, очень жаль, что твоя жизнь сложилась так. Но у многих существ она сложилась хорошо и можно порадоваться за них. А у многих еще хуже, чем у тебя… случается всякое.

Бог осторожно подходит к Еве. Девочка хмуро смотрит ему в глаза.

– Кто все это устроил? – спрашивает Ева.

– В вечности этот вопрос не имеет смысла.

– Я не понимаю.

– Я знаю. Ты же эволюционировала…

– …в саванне, да, да. Хватит мне это повторять. Значит, я не смогу понять, кто создал мир и тебя?

– Нет, не сможешь, ведь для этого надо понять, что такое бесконечность и ничто. А потом взять эти два понятия и осознать их одновременное наличие.

– Я представляю бесконечность. К примеру, цепь со звеньями, уходящая вдаль бесконечно.

– Ева, Ева… а теперь мысленно отдались от этой цепи так, чтоб увидеть ее полностью.

Девочка пытается увидеть бесконечную цепь. Концы цепи уходят за воображаемые рамки угла зрения. Как бы далеко Ева мысленно ни отлетала от цепи, края ее всегда скрыты.

– С бесконечностью ты прав, – произносит Ева, – но я могу представить себе ничто.

– Нет, не можешь.

– Могу. Вот представляю. Нет ничего: пустота, чернота.

– Смешная ты. Это не ничто, Ева, это чернота и пустота. Чтоб представить ничто, убери пустоту и черноту.

Ева задумывается, глядя сквозь Бога.

– Ладно, – отвечает девочка, – я не могу, хорошо.

– Вот и я о том.

– Ты создатель нашего мира?

– Нет.

– А кто тогда?

– Конкретно ваш мир появился сам в результате, как вы это называете, инфляционного расширения и горячего большого взрыва.

– Зачем тогда ты нужен Вселенной, если ты ничего не решаешь?

– Потому что мы неразделимы. Я и есть мир. Я и есть Вселенная.

– Рыжий пацан с болячкой на коленке и рваным рукавом на рубашке и есть Вселенная?

– А почему нет?

– Я не знаю, почему нет, просто так не может быть.

– Для каждого сознания я выгляжу по-разному.

– А где случился большой взрыв?

– Везде, в каждой точке пространства.

– И наша Вселенная расширяется?

– Да.

– Куда расширяется?

– Никуда. Ваше расширение – это внутренний процесс, увеличивается расстояние между объектами.

– Я не понимаю такого ответа.

– Саванна, Ева, саванна…

– Достал ты уже со своей саванной! Хорошо, если был большой взрыв и это начало, то зачем ты мне тут про какие-то бесконечности умничаешь?

– А потому, что не было никакого начала. Есть бесконечное количество Вселенных в бесконечном количестве мультивселенных.

– И бесконечное количество больших взрывов?

– Да.

– И везде люди?

– Сознания.

– И ты общаешься с каждым сознанием после великих судов?

– Да.

– Ты сейчас не только здесь, не только в конкретном этом месте?

– Ева, ты не слушаешь. Я не могу быть в конкретном месте, я и есть это место, как и любое другое место, как и любая другая точка пространства в бесконечно вложенных друг в друга мультипространствах.

– Как можно быть одновременно в нескольких местах? – задав этот вопрос, Ева тут же представляет своего далекого предка, убегающего от льва. Предка, задача которого на протяжении миллионов лет была искать пищу и спасаться от хищника. Предка, развитие сознания которого шло по пути развития этих функций, служащих для удовлетворения запросов физиологии. И правда, о каких высших материях можно тут говорить?

– Хотя… не надо, не отвечай, – говорит девочка.

Бог улыбается.

– Где сейчас мой отец и робот? – произносит Ева.

– Вопрос не имеет смысла, ведь мы вне времени. Нет никакого общего для нас и для них “Сейчас”.

– Хорошо, как мне надо спросить про Антона и Сашу, чтоб я получила внятный ответ?

– Наверное, спросить надо так – воссоединишься ли ты с ними снова? Ответ на этот вопрос – да.

Губы Евы начинают дрожать, а через мгновение слезы облегчения брызгают из ее глаз.

– Сейчас я умерла по-настоящему?

– Да, Ева. Твой личный апокалипсис закончился, – говорит Бог с теплой улыбкой.

Ева шмыгает носом, еле заметно улыбаясь уголком рта. Вытирает глаза ладонями, размазывая грязь по лицу.

– Не плачь, – говорит Бог, – все кончилось.

– Это все так странно, – говорит она, – бесконечные мультивселенные травят сознания существ демонами на великих судах.

– А был ли суд? – Бог хитро улыбается, немного прищурившись.

Ева садится на резиновый пол, нагретый солнцем. Бог садится рядом.

– Был? – неуверенно спрашивает девочка.

Бог усмехается.

– А как бы ты хотела? – спрашивает он в ответ.

– Я бы хотела, чтоб был, – с надеждой в голосе произносит Ева, – чтоб была лишь та реальность, в которой мы с Сашей шли ко входу в рай.

Бог понимающе кивает.

– Неважно, каким путем ты пришла сюда, – говорит Бог, гладя Еву по плечу, – сейчас тебе пора отправляться дальше.

– Они будут ждать меня там?

– Да.

– Что мне надо сделать?

– Представь или вспомни самый лучший день в своей жизни. День, когда ты была по-настоящему счастлива. День, который отпечатался в твоем сознании. День, который, как тебе казалось, не вернуть и не пережить заново. Твой волшебный, светлый день, наполненный только радостью.

Ева делает глубокий вдох, глядя на сидящего перед ней Бога.

Ева закрывает глаза.

Ева думает об отце и Саше…