– Ладно, едем дальше, – Максим глотнул из стакана, стукнул пальцем по пустой бутылке шампанского. – Девушка, еще одну! И бутерброды, если есть… Утром, когда сообщили о смерти Бусько, наш герой скорбел, как по учебнику. Лицо – мокрое, голос – мягкий. Внутри, уверен, ликовал. Решил, что опасность миновала. В голове одна задача: встречи, интервью, операторы, вспышки. Ему нужна была броня из газетных статей и телепередач. Аплодисменты, почет, фото с детьми, чтобы никто и думать не смел, что он не тот, за кого себя выдает.

– Если б не вечер в баре, – вставила Валя.

– Именно, – кивнул Максим. – Анна Степановна перебрала. И громко, на весь зал, выдала: не все ветераны те, за кого себя выдают. Фраза, как лезвие по стеклу. У Косуло снова страх проснулся. Решил, что Анна знает о нем все. Увязался за ней, как зверь, жаждущий крови, пошел следом по лестнице. Под каким-то предлогом зашел к ней в номер, типа про подвиги поговорить, про память. Оружия не было. Действовал, как мог, грубо и быстро. Повалил на кровать и задушил ее полотенцем. Потом тем же полотенцем протер ручки двери и ушел.

– Обратно в бар, – напомнил Илья. – Будто и не уходил.

– Почти получилось, – Максим кивнул. – И тут Чернов, сам того не зная, сыграл ему на руку. Видя, в каком состоянии Анна села в лифт, пошел проверить, все ли с ней в порядке. Опоздал на несколько минут. Вошел к ней, а она уже мертва.

– И попал под прицел, – тихо сказала Валя.

– Да, – Максим сокрушенно кивнул. – Как назло, Сергей Скворцов увидел Чернова, выходящего из номера Анны. Рассказал Оксане. Милиция уже понимала, что это убийство, и первым делом подозрение легло на Чернова. Отъезд ветеранов отменили, командировку им продлили. Чернова мы у тебя отбили, Никифор. Я готов был голову на отсечение: он не убийца.

– Было, – кивнул Микитович. – Помню.

– Значит, смотрим на тех, кто вышел из бара следом за Анной, – продолжил Максим. – Администратор сразу не вспомнила, кто именно по лестнице поднимался. Но если надо будет – всех вспомнит и перечислит. В том числе Косуло. Он это понял. И занервничал. Ему нужно было искать алиби. Придумал инсценировку нападения на себя. План составил слишком идеальный да слишком гладкий. Валя сразу почуяла: это всего лишь инсценировка нападения.

– Но я опять не вижу серьезных улик, – нахмурился Микитович. – Инсценировка – не доказательство, что он убил Анну.

Максим посмотрел на Валю и улыбнулся уголком рта:

– Ну, давай, золотая рыбка.

Валя отставила стакан.

– Во время сегодняшнего обыска в номере Косуло под кроватью нашли второе полотенце. Этого быть не должно, проживающему выдают только одно. На полотенце – следы польской губной помады Pollena. Именно той, которой пользовалась Анна. Это подтверждено экспертизой отпечатков на ее бокале из бара. Помада редкая и недешевая. Ни у кого из постояльцев такой нет.

– Серьезный довод, – коротко оценил Микитович.

– Серьезней не бывает, – добавил Илья. – Как только сказали Косуло про полотенце, он неожиданно дал признательные показания. Подтвердил, что убил Анну, мол, ничего не соображал, был в состоянии аффекта, ее слова его оскорбили.

– Вот как? Косуло сознался?! – с удивлением воскликнул Микитович. – Совсем на него не похоже!

– Объяснение простое, – ответил Максим. – Он надеется, что его будут судить только по этому эпизоду. Думает, отделается сравнительно малым сроком. Панически боится расстрела, который ему светит по совокупности.

– Какая совокупность, – буркнул Микитович, махнув рукой. – Да только за то, что он натворил в годы войны, его сто раз расстрелять надо. Спасибо Глебу Чернову. Он собрал столько доказательств, что отвертеться будет тяжело.

– И нашему юному следопыту Вове Рюмину спасибо, – сказал Максим мягче. – Резкий парень, но душа чистая.

Микитович задумался, посмотрел в пустую рюмку, потом в темное окно.

– Согласен, – сказал негромко. – Только не все дети у нас такие. Многие уже испорчены и вынашивают страшные мысли. И думаешь иногда: где они этого дерьма понахватались? А потом понимаешь. Дома. На кухне, где пьяный тато с бутылкой горилки хрипит про ненависть к москалям и с ностальгией вспоминает, как Львов встречал цветами фашистов. И таких вот вчерашних бандеровцев, как Косуло, у нас очень много. Кого по амнистии выпустили, кто всегда тайно сочувствовал гитлеровцам. И дети впитывают их яд с младенчества. Он откладывается в головах, в сердцах. А когда эти детки вырастут, то у нас так рванет, что одной канализацией мы уже не отделаемся…

Они замолчали. Официантка поставила тарелку с бутербродами, но никому уже не хотелось есть. За окном темнели улицы. Снег, который с утра валил хлопьями, стал скупым и редким. Зажглись фонари, скупо освещая блестящие ветки стоящих рядом деревьев. Город медленно погружался в сумерки.

Четверо, сидящие за столом, молчали, и каждый думал о своем.