Ма Тао разрывался: оставить госпожу было невозможно, но и увидеть родителей хотелось! Круглая и ленивая, Ниу разрешила его метания:
— Отправляйся! Я останусь с Сяо Лин (служанка-рабыня), а ты разведаешь обстановку. Постарайся лишнего не говорить, если все в норме, выдашь нашу легенду: на обратном пути влюбилась в красивого богача, но он внезапно умер от укуса змеи или утонул в луже по пьяни — Ма Тао в этот момент заржал, но быстро заткнулся под взглядом Ниу.
— Короче, я скоропостижно овдовела, но жду ребенка. Захотят увидеть — приедут, нет — буду жить одна, мне не привыкать. Давай, собирайся! Денег хватит и тебе, и нам тут.
Ма Тао подхватился и ускакал в тот же день, а Ниу долго плакала в одиночестве, скучая и страшась родов, и если честно, то и будущего в этом патриархальном мире. В том, что справится и выживет (если переживет роды, которые в древности приравнивались к вратам смерти или смертельной битве, где исход не предсказуем, да) она не сомневалась, но временами все же подхватывала её депрессивная волна (гормоны шалят, говорила Ниу себе), и женщина принималась заниматься несвойственной ей прежде ерундой, а именно: жалеть себя и растущее внутри дитя, беспокоиться о его воспитании и обустройстве в социуме — не собиралась иномирянка как-то обзаводиться потомками ни в той жизни, ни в этой…
Настигали думы и о своих перспективах в единоличном сражении с судьбой, если ставшие ей родными люди, узнав о сложившихся обстоятельсвах, отвернуться от неё… Верить в это не хотелось, но исключить такой вариант попаданка тоже не могла — по крайней мере, чисто теоретически. Да и вообще, что здесь происходило в период их отсутствия? Здоровы ли ее друзья, как дела у Юн-эра, простили ли они её за внезапное исчезновение? Хоть и объяснилась письменно, а вдруг?
Так и провела Бай Ниу частично второй, а затем и третий триместр своей незапланированной беременности: то размышляла о концах и началах, то гуляла по маленькому саду, писала путевые заметки, переводила с арабского книги, осмысливала прожитые на чужбине годы, строила планы на будущее и ничего не делала сверх того. После отъезда Ма Тао только милая, скромная, работящая Сяо Лин, купленная на рабском рынке сирота, разделяла ее повседневность и быт.
Драгоценности махараджи были весьма щедро оценены местным ювелиром: пары внушительных ожерелий хватило и на годовую аренду дома, и на лошадей, и на обстановку… А еще остались серьги, кольца, жемчуг, несколько приличных, с вишню, изумрудов и рубинов, и пяток золотых слитков на дне сундука. В общем, Ниу, в конце концов, перестала злиться за одноразовый секс (ха-ха) и выкинула из головы неоднозначные воспоминания о красавце-индусе.
А вот махараджа Пуринам ее не забыл, долго искал по городу, опрашивал в порту, даже пытался нагнать, пока отец не вызвал его к себе и не остудил пыл великовозрастного дитяти суровым выговором:
— Зачем тебе эта чужеземка? Сбежала — значит, строптивая! Уймись, найдешь другую, уж баб на твой век и на — родитель выразительно кивнул на низ живота сына — остальное хватит. Делом займись, это мое последнее слово.
Пришлось подчиниться — старейшина, судя по тону, недоволен, а нрав отца наследнику княжества был хорошо известен. «Действительно, чего я завелся? Умерла так умерла!» — поставил точку в поисках случайной любовницы молодой господин четвертой части Бенгалии и отбыл с дружеским визитом в соседний Ансонгпрадеш, славящийся изящными танцовщицами и опытными жрицами храмов любви.
Рожала Ниу одна (в смысле, без родни), помогала в процессе служанка Сяо Лин и местная повитуха, которую попаданка заставила хорошенько помыться и переодеться, прежде чем подойти к ней. Акушерка было оскорбилась таким отношением, но пара золотых примирила ее с требованиями надменной чужачки.
Пара «дракона и феникса» появилась на свет в день влюбленных Цисицзе (ЦиСи, «праздник седьмой ночи», «сорочий праздник», отмечаемый в 7й день 7го лунного месяца), в чем Ниу усмотрела иронию судьбы: кака така любофф?! Близняшки были маленькие, спокойные и самые красивые, по мнению не только матери, но и обеих женщин, принимавших роды. Бай Ниу назвала их Цзиньлун (золотой дракон) и Цзиньхуа (золотой цветок).
Молока у Ниу было достаточно для обоих (брать кормилицу, по совету повитухи, она отказалась), дети хорошо прибавляли в весе и росте, сама молодая мать быстро восстанавливалась благодаря тренировкам и хорошему питанию. Все было нормально, кроме отсутствия вестей от Ма Тао. Ниу теперь старалась думать только о хорошем (по слухам, в стране не происходило ни войн, ни потрясений), не переживать и просто надеяться на лучшее.
Свой двадцать шестой день рождения здесь и сорок пятый (фактически) — в прошлом исчислении — Бай Ниу отмечала с детьми и верной Сяо Лин. Она бы и забыла вовсе про него, если бы не служанка, которая купила сладости, фрукты и приготовила острую курицу по рецепту Ниу, потому что местные блюда госпоже не нравились — слишком сладкие.
Зато на столе было много овощных салатов и морепродуктов — этим Фуджоу отличался от Шаосина. «Ребёнки» отвалились спать сразу после кормежки, и Ниу, сидя в тени дерева, наслаждалась тишиной и покоем.
Она даже не обратила внимания на спешно покинувшую застолье служанку, погруженная в не очень весёлые мысли о быстротечности жизней и прочей философии... Поэтому, когда прозвучало тихое «Цзе-цзе», отреагировала не сразу.
— Сестра, с днем рожденья тебя — повторили у неё над ухом, и сердце Бай Ниу рухнуло вниз. Медленно повернув голову, она увидела стоящего за ее спиной красивого высокого молодого человека в запыленной одежде, улыбающегося ей сквозь слезы. — Ты вернулась, Ниу-дацзе! Я дождался!
И говоривший упал перед ней на колени, прижавшись к ее животу. Ниу, не веря себе, протянула задрожавшую вдруг руку к его голове, прикоснулась к волосам и прошептала:
— Сяо Юн, это ты, братик мой? Правда, я не сплю? Ты — настоящий?