Советская зона оккупации Германии, Берлин; 23 сентября 1945 года

Бесшумно вернувшись в комнату, старшина поставил на стол алюминиевый поднос с графином и тремя чистыми стаканами на нем. Поправив пробку графина, старшина отступил на шаг и преданно посмотрел на Василькова в готовности исполнить его очередную просьбу.

– Спасибо, Федор Игнатьевич, – кивнул тот. – Пожалуйста, распорядитесь, чтоб охрана привела сюда арестованного Теодора Тилля.

Когда за старшиной Парамоновым закрылась дверь, Васильков повернулся к девушке.

– Анна, я хочу, чтобы вы попробовали себя в роли детектива.

– Разве я справлюсь? – неуверенно спросила она.

– Я не ставлю перед вами сложной задачи. В беседе с Тиллем вы должны получить максимум информации и распознать, где правда, а где ложь. Запоминайте: основной признак лжи – отклонение от свойственного человеку поведения. Познакомившись с подозреваемым, вовсе необязательно спрашивать, хорошо ли он спал ночью и вкусно ли позавтракал. Но спросить об этом нужно.

Анна смотрела на Александра и ровным счетом ничего не понимала.

– Задайте пару любых легких вопросов, отвечая на которые человеку нет смысла врать, и понаблюдайте за его поведением. За мимикой, жестами, позой. Затем перейдите к главным вопросам и следите, не изменится ли его поведение.

Она медленно кивнула, в глазах зародилось осмысление сказанного старшим товарищем.

– Поняла.

– Но не забывайте: ложь многослойна.

– Как это?

– Представьте, что ваш муж не ночевал дома.

Округлив глаза, девушка набрала полные легкие воздуха.

– Что?! Я не замужем! И… и я не могу такого представить!

Васильков спокойно парировал:

– Мы говорим о методах определения лжи. Будьте добры, покиньте на пару минут образ добропорядочной девушки.

Она нервно проглотила вставший в горле ком.

– Хорошо. Попробую.

– Так вот. Допустите на минуту такую ситуацию: ваш муж заявляется домой утром и уверяет, что всю ночь провел в гостях на дне рождения друга. Возможно, так и было, но вы решаете проверить. В случае обмана он тщательно продумал его основные элементы: кто отмечал день рождения, адрес, имена других приглашенных гостей, что пили и ели, и даже какие грампластинки проигрывал патефон.

Анна развела руками:

– Даже такую мелочь?

– Да, так и будет. Но повторяю: вранье многослойно, и муж, скорее всего, продумал лишь поверхностные слои. Он соврет только о том, что видел и слышал. Людям свойственно использовать во лжи два основных чувства – зрение и слух. Но стоит копнуть чуть глубже, и человек начнет путаться.

На лице Анны появилось выражение искреннего интереса.

– Могу ли я поинтересоваться вкусом приготовленных блюд?

– Отличная идея.

– Или спросить о том, присутствовали ли жены других мужчин?

– Вы неплохо усваиваете материал, – улыбнулся Александр. – Выяснение любых подробностей прошедшей ночи довольно быстро развеет сомнения, и вы поймете – обманывает муж или говорит правду.

Из коридора послышался топот.

– Устраивайтесь за столом, – приказал Васильков.

Анна послушно села на стул, расправила серую юбку.

– Не раздражайте свое сознание строгим словом «допрос». Просто побеседуйте с Теодором, стараясь заслужить его расположение. Поинтересуйтесь, почему он жил в доме Оскара Гравица, расспросите об отношении к войне и почему его мобилизовали в конце войны. Ответы переводите для меня. Не стесняйтесь, импровизируйте. Если понадобится помощь – потрогайте левой рукой свою брошь.

Раздался стук в дверь. Васильков подошел к двери и распахнул ее.

Старший лейтенант и два бойца охраны завели в комнату Теодора. За ними последовал майор с погонами военного врача. Приблизившись к Василькову, он зашептал:

– Ваше приказание выполнено. Я провел полный осмотр арестованного – никаких свежих травм и поверхностных повреждений на теле не обнаружено. Есть довольно большой шрам на темечке и несколько шрамов поменьше на спине и левой ноге. Но этим отметинам не менее пяти месяцев.

– Понятно. Татуировки?

– Ни одной.

– Что у него с левой ногой?

– Там проблемы не только с ногой. Это врожденный порок, вследствие которого не полностью развивается одна из сторон тела. Суховатые дистрофичные мышцы левой руки; короткая левая нога, вызывающая хромоту; худое, покатое левое плечо. Даже волосы на правой половине головы гуще, чем на левой.

– Понятно, доктор. Спасибо.

Кивнув, военный врач покинул комнату. Усадив арестованного на стоящий посередине комнаты стул, охрана удалилась в коридор.

Александр медленно прошел мимо немца, вперив взгляд в его темечко. Под редкими волосами действительно красовался безобразный шрам, зарубцевавшийся не так давно.

Обосновавшись у окна, он негромко сказал:

– Приступайте, Анна.

* * *

Очевидные фразы в переводе не нуждались. К примеру, то, как Анна поздоровалась и справилась о самочувствии Теодора. Понимал Васильков и короткие ответы, сказанные молодым немцем сдержанным недовольным тоном.

– Теодор, условия в камере вас устраивают? – мягко спросила она.

– Да. Но дома мне было лучше.

Девушка аккуратно записала ответ на листке протокола. И задала следующий вопрос:

– Вас еще не покормили обедом?

– Нет, – искренне удивился паренек. – Меня будут кормить?

– Конечно. Вам нужна медицинская помощь? Может быть, какие-то медикаменты, препараты?

– Благодарю. Разве что пару таблеток первитина[33].

– Я передам вашу просьбу, – тактично ответила девушка. И, продублировав фразы на русском языке для Василькова, перешла к делу: – Итак, Теодор, объясните, почему вы оказались в доме Оскара Гравица, а не проживали в своем собственном?

Он посмотрел на нее так, словно она спрашивала, почему солнце восходит на востоке, а заходит на западе.

– Потому что боялся, – пробурчал он.

– Кого?

– Ваших – за то, что меня все-таки заставили надеть черный мундир войск СС. Своих – за то, что дезертировал.

– Когда вас мобилизовали?

– В апреле этого года. Кажется, двадцатого числа. Это было так неожиданно, что я могу ошибаться на день или два.

– Как это произошло?

Молодой человек пожал плечами.

– Проще, чем я думал. Я занимался ремонтом плуга на заднем дворе, когда услышал гул моторов. Колонна из грузовиков, легковых машин и мотоциклов остановилась, растянувшись на всю улицу; солдаты в черных мундирах начали шнырять по участкам, хватали всех, кто мог держать в руках оружие, и заталкивали их в грузовики.

– Вас тоже заставили сесть в грузовик?

– Если бы знал, что все так закончится, то спрятался бы в лесу. Ведь все здравомыслящие люди понимали, что война проиграна, и не ждали мобилизации, – ответил он с недовольной миной. – Меня схватили и поволокли на улицу, не слушая протесты. Я объяснял, что у меня оформлена инвалидность, показывал короткую ногу, но все было бесполезно.

– Вы поддерживали войну, развязанную Германией?

– Я простой человек и политикой не интересуюсь. Поначалу, когда перестали расти цены и у людей появились деньги, когда стало возможно продать результаты своего труда и купить то, что тебе нужно, все были довольны. Но последние пару лет все летело к черту, и сторонников фюрера заметно поубавилось.

– Вы должны ответить о вашем личном отношении к войне, – настаивала Анна.

– Я предпочел бы мирную жизнь.

Помедлив, она спросила:

– Где вы брали продукты питания?

Он пожал плечами.

– Мы все помогаем друг другу.

– Кто «все»?

– Соседи. Марта Браун выращивает зелень и томаты. Ирма Фарбер – картофель и свеклу. Клара Кох – птицу.

– А вы? Чем занимались вы?

– Мне принадлежит земельный участок к северо-западу от Рульсдорфа; что-то около трех тысяч квадратных рут[34]. Я засеиваю его пшеницей или кукурузой.

Арсенал вопросов иссяк, Анна начинала нервничать. Коротко посмотрев на Василькова, она потрогала брошь на лацкане жакета.

Тот взял инициативу на себя:

– Где вы служили после мобилизации?

Анна четко перевела вопрос.

– В дивизии СС «Нордланд». Я знаю ваше отношение к эсэсовцам, но, поверьте, я не принимал участия ни в одной операции. Мне даже не выдали оружия.

Выслушав перевод, Александр продолжил:

– Чем вы занимались?

– Как инвалида, меня привлекли к работе в секретной части при штабе дивизии.

– Кто руководил вашей работой?

– Гауптштурмфюрер СС Венцель. Вся работа была связана с документами, приказами, донесениями…

– Когда вы дезертировали из расположения дивизии?

– В последних числах апреля, – замялся немецкий паренек. – Точной даты не помню.

– При каких обстоятельствах вы дезертировали?

– Остатки дивизии заняли оборону внутри старого маслобойного завода. Была страшная неразбериха, и с наступлением темноты я сбежал.

– Вы что-нибудь знаете о взрыве в подвале маслобойного завода? – спросил Васильков, внимательно наблюдая за арестованным.

– Берлин часто бомбили, обстреливали из пушек, – пожал он плечами, старательно пряча взгляд. – Может, и по заводу попали.

– То есть в момент взрыва вас там не было?

– Нет.

– Следующий вопрос: когда вы видели Оскара Гравица в последний раз?

– Накануне моего бегства. Он был занят какой-то важной работой в подвале, и мы встретились во время ужина.

Александр подошел ближе, вынул из кармана старый фотоснимок и, показывая его немцу, прокомментировал:

– Это семья Тиллей. Снимок изъят мной из дома номер сорок два по улице Дорфштрассе. Другие семейные снимки странным образом исчезли со стен гостиной. Здесь запечатлены папа, мама и сын Теодор лет двенадцати. Между вами и этим мальчиком нет ничего общего. А это…

Васильков выхватил из кармана другой снимок.

– Гравицы, проживавшие по адресу Пренденер штрассе, двадцать. Кстати, именно в этом доме вас арестовали. И снова на фото папа, мама и сын Оскар лет десяти-одиннадцати. Но вот незадача: Оскар – ваша точная копия. Я хотел бы услышать разумное объяснение.

По мере перевода неспешных фраз лицо Анны менялось. Столь же растерянным выглядел и молодой человек, сидящий на стуле посередине комнаты.

Немного помолчав, он хрипло выдавил:

– Позвольте мне выпить воды.

– Да, конечно, – потянулась к графину Анна.

Но Васильков незаметным жестом остановил ее.

– Пейте, – кивнул он на поднос с графином и стаканами.

Тяжело поднявшись со стула, арестованный налил полный стакан воды и медленно выпил. Затем кивнул и, вернувшись на место, признался:

– Да, все верно, я – Оскар Гравиц. Просто…

– Нет, не просто, – оборвал парня Васильков. – Поезд под названием «просто» уже сошел с рельсов. Вы намеренно вводите следствие в заблуждение, и это чревато для вас непредсказуемыми последствиями. Итак, слушаю вас.

Арестованный виновато продолжил:

– Во время нашего ужина перед моим бегством я незаметно подменил документы, решив, что если я выдам себя за Теодора, то Гравиц исчезнет, и никто из эсэсовской дивизии его не найдет. Простите меня за этот поступок, но я боялся.

Объяснение не подтверждалось фактами, но звучало убедительно.

– Хорошо, Оскар, на сегодня хватит, – сказал Васильков и распахнул дверь. – Охрана, уведите арестованного.

Офицер и бойцы охраны надели на Гравица наручники и вывели в коридор. Анна откинулась на спинку стула и выдохнула так, словно сама более получаса отвечала на вопросы следователя НКВД.

– Вы провели свою часть допроса безупречно, – вернулся Александр к столу, осторожно взял использованный Оскаром стакан и осмотрел его стенки. – Теперь у нас есть отпечатки его пальчиков отличного качества. Еще одна формальность на пути объявления имени убийцы.

– Вы считаете, это он? – спросила девушка.

– Шанс на это весьма велик. Я все более склоняюсь к версии, что он находился в подвале в момент взрыва, но каким-то чудом выжил и сумел выбраться, прихватив документы погибшего Теодора Тилля. О том, что он побывал под завалом, говорят и шрамы на его голове и теле. Но по какой-то причине он старается это скрыть.

– Значит, мы можем доложить об аресте убийцы? – обрадовалась Анна.

Александр посмотрел на нее взглядом опытного участкового врача и подумал: «Ну, это как в той сказке, когда телом ты уже принцесса, а голова еще – тыква».

Вслух же произнес:

– Ух ты! А ведь вы, черт возьми, правы! Действительно, зачем вся эта чушь с криминалистическим расследованием, когда можно просто заставить какого-нибудь тупого засранца признаться в убийстве при полном отсутствии мотивов, орудий убийства и других доказательств?

Она съежилась и стала похожа на провинившегося щенка.

– Кажется, я немного тороплюсь. Простите…

– Да, Анна, у нас еще ворох работы, – подтвердил Васильков, разминая у окна папиросу. – У нас слишком мало фактов, чтобы хорошенько припереть его к стенке. Смена документов и места проживания – вполне объяснимые поступки, совершенные под воздействием страха перед последствиями за связь с войсками СС. Пусть эта связь и была очень короткой.

Поднявшись, она подошла и встала рядом с Александром.

– Что же делать?

Васильков щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил клуб дыма в открытое окно.

– Есть план, реализация которого поможет нам развязать ему язык.

Она хотела что-то сказать, но внезапно сузила глаза, рассматривая нечто интересное.

– Что вас так заинтересовало в разрушенном доме? – спросил Васильков.

– В окне на последнем этаже я только что заметила странного мужчину.

– Может быть, это рабочий? – Александр шарил взглядом по последнему этажу. – Я слышал, что этот дом готовят к сносу.

– Мне показалось, что он наблюдает за нами в бинокль.

Продолжая изучать дом, он положил ладони на ее талию.

Анна затаила дыхание, побледнела и попыталась отстраниться, но уже через секунду поняла в чем дело – его сильные руки мягко, но настойчиво отодвинули ее от окна.

– Спрячьтесь за стену, – шепнул он. – Не высовывайтесь.

Оставшись один в оконном проеме, Васильков спокойно докуривал папиросу и незаметно наблюдал. Через пару минут он выбросил окурок на улицу и запер оконную створку.

– Вы кого-нибудь увидели? – с надеждой спросила девушка.

– Нет. Сдается, что вам показалось, – улыбнулся он. – Кстати, как будет по-немецки: «Пора выпить кофе?»

– Ist es nicht Zeit für einen Kaffee?

* * *

Анна и Александр сидели за столиком в буфете, жуя бутерброды с колбасой и потягивая терпкий суррогатный кофе. В последние пару лет в Германии и других европейских странах настоящий кофе стал дефицитным и очень дорогим товаром. Дельцы-производители довольно быстро предложили дешевую замену – кофе из высушенной, обжаренной и перемолотой моркови. Новый напиток не содержал кофеина, но позволял насладиться чем-то отдаленно похожим по вкусу и аромату на настоящий кофе.

На столике между чашками и тарелочками белели два расстеленных платка Василькова. На первом, уголок которого был испачкан кровью с сиденья грузовика, лежал аптечный флакон с остатками красноватой жидкости. На другом поблескивал глянцевым боком стакан с отпечатками пальцев Оскара Гравица.

– Что мы собираемся со всем этим делать? – спросила Анна.

– Сдадим для анализа в лабораторию. Если выяснится, что кровь на платке и во флаконе имеет общий биологический источник, то…

– Общий биологический источник? Что это значит?

– Это значит, что Оскар вылил на сиденье грузовика кровь из заранее приготовленного флакона.

– Зачем? И чью он вылил кровь? – с каждым новым вопросом глаза девушки расширялись.

– Он имитировал ранение водителя, чтобы отвести от себя любые подозрения. А кровь… Помните, что у Оскара было на обед?

– Куриный суп, – уверенно выдала она. И тут же лицо ее озарила догадка: – Это была кровь курицы?!

– До тех пор, пока мы не получим результаты лабораторных анализов, это будет лишь предположением, версией.

– А что нам дадут отпечатки пальцев?

– Если пальчики с аптечного флакона и стакана совпадут, то это лишь усилит нашу версию и ослабит его защитную позицию…

В этот момент дверь шумно раскрылась, на пороге появился генерал Судаков.

– Всем добрый вечер, – заметался по буфету его сочный бас. – Что у нас с папиросами, Роза Архиповна?

– Здравствуйте, Петр Семенович. «Звезда», «Беломор», ваш любимый «Казбек».

– Дайте коробку «Казбека», – полез генерал в карман галифе за деньгами. И вдруг заметил Василькова: – О, Александр Иванович, я только что вспоминал вас. Загляните после ужина в мой кабинет.

– Черт… – пробормотал тот, когда Судаков удалился с коробкой папирос. – Хочешь насмешить начальство – посвяти его в свои планы.

– Я могу подождать, – предложила Анна.

– До которого часа работает лаборатория?

– Кажется, до семи вечера.

Александр бросил взгляд на часы.

– Нет, не годится. Осторожно заверните все это добро в платки и поезжайте в лабораторию без меня. Попросите сделать анализы образцов при вас и возвращайтесь с результатами. Встретимся здесь.

Заворачивая в платок аптечный флакон, Анна едва его не уронила. Поймав вещицу на лету, она побледнела и виновато посмотрела на Александра.

– Может быть, вам действительно меня подождать? – с сомнением спросил он.

– Нет-нет, я все сделаю. Не волнуйтесь, – заверила она и, допив кофе, направилась к выходу…

* * *

Разговор с Судаковым вышел довольно натянутым и, к счастью, недолгим. Не любил Васильков кабинетные посиделки.

Минуло двое суток из трех отпущенных для оперативно-следственных мероприятий. Завтра – двадцать четвертого сентября – все местное руководство военной администрации, военной комендатуры и военной прокуратуры к часу дня отправится на доклад к маршалу Жукову. И каков будет этот доклад, всецело зависело от Александра Василькова и его молодой помощницы. Это Судакова и беспокоило.

Васильков коротко перечислил все то, что он успел сделать и что делается в данный момент. Узнав о сидящем в камере подозреваемом, генерал просиял:

– Что же вы, Александр Иванович, сразу об этом не сказали?! Надо было с этого начинать!

Тому пришлось остудить его пыл.

– Доказательств вины этого человека в достаточном объеме для предъявления обвинения пока нет. Надеюсь, завтра к моменту доклада Жукову они будут.

Судаков еще раз напомнил о цейтноте и решительном настрое маршала Жукова.

– В полдень, Александр Иванович. Завтра в полдень жду вашего доклада, – попрощался он, крепко пожимая Василькову руку.

На том и расстались.

Покинув начальственный кабинет, Александр заглянул в свой, но Анны там еще не было. «Рановато, – посмотрел он на часы. – Криминалистические лаборатории так быстро не работают…»

Попросив Розу Архиповну заварить ему стакан крепкого чаю, он устроился за дальним столиком и развернул карту. Пора было как следует проанализировать одну идейку, уже несколько часов не дававшую покоя. Вооружившись карандашом, Васильков обвел кружком Рульсдорф, вторым кружком он очертил городской квартал со старым маслобойным заводом. Затем он соединил кружки прямой линией и задумался, глядя на то, что у него получилось…

– Что-то не видать вашу помощницу, Александр Иванович, – сказала заскучавшая за стойкой буфетчица. За полчаса до закрытия буфет опустел; даже за папиросами никто не заглядывал.

– Она выполняет важное задание, – пояснил он, не отрываясь от карты.

– Не боитесь отпускать ее одну вечером? У нас тут неспокойно.

– Надеюсь, скоро вы с Федором Игнатьевичем сможете гулять по Берлину даже ночью.

– Ой, хорошо бы, – заулыбалась Роза Архиповна. – Еще чайку не хотите?

– Пожалуй, нет. Спасибо, – поблагодарил Васильков и посмотрел на часы.

В груди зародился легкий холодок беспокойства. Лаборатория закрылась сорок минут назад, а девушка все еще не вернулась. «Может быть, Анна припугнула их важностью результатов и сотрудники лаборатории все еще возятся, выполняя анализ?..»

Он всегда доверял своей интуиции, поэтому резко поднялся, покинул буфет и нашел дверь телефонной станции.

– Добрый вечер, – кивнул он дежурным телефонисткам.

– Здравствуйте, – ответила та, что сидела ближе. – Сюда посторонним нельзя.

– Старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска, – коротко представился Александр. – Срочно соедините меня с криминалистической лабораторией.

Телефонистка отработанным движением воткнула штекер с проводом в нужное гнездо и подала трубку.

Он слушал череду длинных гудков секунд двадцать, и они показались целой вечностью.

– Лаборатория работает до семи, – робко напомнила женщина.

– Ч-черт…

Идя по коридору, он вытянул из пачки папиросу. Распахнув высокую входную дверь, ощутил ударившую в лицо прохладу.

В конце сентября солнце садилось за горизонт рано, на улице уже зажглись фонари. Но не это удивило Василькова. И не умиротворяющий спокойствием вечер, и даже не то, что на крыльце снова дежурили друзья-часовые – худощавый блондин с родинками на правой щеке и темноволосый любитель покурить. Застыть и потерять дар речи заставил «додж», преспокойно стоявший на том же месте, где он его и оставил несколькими часами ранее.

– Здравия желаем, товарищ, – подал голос брюнет.

Александр машинально протянул пачку с куревом.

– Давно на посту? – спросил он, разминая свою папиросу.

– Два часа. Скоро смена.

– Мою помощницу видели?

– Да, выходила.

– И в какую сторону направилась?

– Туда, – махнул брюнет.

Направление совпало с расположением лаборатории. Так и не прикурив папиросу, он сломал ее и отбросил в сторону.

Садясь за руль, Васильков припомнил жалобы Анны на американский армейский автомобиль: «Он… он похож на грузовик. Я с трудом доставала до педалей и едва справилась с переключением скоростей. Лучше бы я пошла пешком…» Тогда он отреагировал на это с сарказмом, о чем сейчас сильно сожалел.

Заведя мотор, Александр развернулся на пятачке перед комендатурой и медленно поехал в сторону лаборатории…

* * *

Несмотря на то что комендантский час еще не начался, горожан на улицах не было. «Додж» ехал вдоль разрушенных домов, точно повторяя маршрут, которым Анна должна была следовать в лабораторию и обратно в комендатуру.

Фары неплохо освещали проезжую часть, но тротуары оставались темными. Александр дотянулся до кронштейна регулируемой фары и направил пучок света на левый тротуар. Правый он кое-как видел.

Наконец, в двух кварталах от комендатуры, он заметил лежащий на асфальте белый предмет.

Тормознув, он огляделся по сторонам, поправил висящий под мышкой револьвер и покинул автомобиль. Подойдя к находке, Васильков присел на корточки.

Это были два его платка. Рядом блестели осколки стакана и аптечного флакона.

Он еще раз окинул взглядом улицу с ближайшими домами.

Никого.

– Черт бы тебя побрал! Все, после этого я не хочу иметь с тобой ничего общего! – бормотал он, чувствуя, как внутри все закипает. – Клянусь, если ты жива и тебя еще раз навяжут мне в помощницы, я всажу пулю в твой милый лобик и с улыбкой на лице и песней в сердце отправлюсь под арест. Все!..