Моя одногруппница Эмма была необычным человеком. Несмотря на невысокий рост, она держалась уверенно и обладала глубокими познаниями в психиатрии. Когда мы чего-то не понимали или долго размышляли о подходящем лечении, то порой обращались к ней за помощью.

Эмма первой оказала мне поддержку в больнице Бельвью. Молодой отец, измотанный уходом за ребенком и долгими поездками на работу, я чувствовал себя очень плохо. Однажды после обхода, когда нужно было предоставить профессору отчет о состоянии пациентов, мой разум будто отключился. Я не смог произнести ни слова. Потом винил себя и стыдился произошедшего. Эмма подошла ко мне и сказала: «Со мной было то же самое. Буквально месяц назад».

Казалось, что с ней, всегда собранной, такого никогда не могло произойти. Ее слов было достаточно, чтобы улыбнуться от нахлынувшей благодарности. Даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую ее заботу. И становится тепло.

В мае, когда подходил к концу второй год ординатуры, я увидел несколько тревожных сообщений в социальных сетях. Страница Эммы была заполнена соболезнованиями. Причина смерти не упоминалась. Однако все наводило на мысль, что она покончила с собой.

На следующее утро после смерти Эммы руководитель программы собрал всех ординаторов – около восьмидесяти человек. Это, наверное, был первый раз, когда мы оказались в одной аудитории. Руководитель сообщил о внезапной смерти Эммы и о том, что решил организовать встречу из-за беспокойства об остальных.

Профессора начали разговор. Он напоминал групповую терапию. Мы получили возможность поговорить о случившемся и поделиться своими чувствами. Поначалу многие плакали. Некоторые выражали гнев: «Зачем она это сделала? Я так зла». Все это вполне естественные реакции на потерю близкого человека. С ней всегда трудно смириться.

Наша «терапия» не ограничилась одним днем. Нам разрешили отвлекаться от работы при необходимости, групповые встречи продолжились еще неделю. На них произошло нечто удивительное. Наши эмоции, поначалу исключительно грустные, постепенно трансформировались. Некоторые поделились забавными историями об Эмме, и мы вместе смеялись над ними. Творческие ординаторы вызвались спеть ее любимые песни, один даже принес на встречу гитару. Так мы всю неделю оплакивали Эмму. Это был необычный, но освобождающий опыт. Я узнал однокурсницу лучше, и ее образ стал более ярким.

Траур длился не одну неделю. Мы регулярно собирались вплоть до самого выпуска.

Среди детских фотографий Эммы, которые я увидел на ее похоронах, особенно запомнилась одна. Там ей примерно полтора года. Она напомнила мне дочь. Я почувствовал боль и поделился своими мыслями в группе. Все были тронуты. А я засомневался в своем «праве на скорбь»: «Мы не родственники и даже не были близки. Имею ли я право так грустить? Может, я слишком остро реагирую». В ответ на мои сомнения одногруппник ответил: «Твоя грусть – это личная эмоция. Ты имеешь на нее право. Не сравнивай свое горе с другими».

Остальные с этим согласились. Благодаря встречам я смог открыто выразить свои чувства. Близкие люди – не только члены семьи. Это и партнеры, и друзья, и коллеги. Потеря друга или хорошего знакомого может стать глубокой психологической травмой, даже если человек не был его родственником. Мы оплакивали ее смерть все вместе, не скрывая свою грусть. Тогда я ощутил целительную силу открытого траура и понял: корейскому обществу необходимо изменить отношение к самоубийствам. Поэтому намеренно поднимал эту тему в интервью, чтобы сделать ее предметом открытого обсуждения. Как писала в своей книге «Проживание горя» Пак Кёним, горе не нужно скрывать, очень важно оплакать потерю и получить поддержку. Есть поговорка: «Разделенное горе – половина горя». Надеюсь, когда-нибудь мы сможем публично переживать любую утрату.