Наша колонна напоминала цыганский табор. По широкому шоссе, по обеим сторонам от которого росли огромные хвойные деревья, катили системные фургоны, гражданский пассажирский транспорт (в основном — электробусы), строительная спецтехника, какие-то автоцистерны, трактора и всякое прочее, что только смогли конфисковать в Фиалофане.

Конечно, фургоны не очень-то походили на фургоны, а тракторы — на тракторы. Как и в случае с метро, люди нарекали машины привычными именами, чтобы не путаться, вот и все.

На бортах трофейной техники легионеры намалевали красные полосы, обозначая принадлежность к Русскому Легиону. Машины были тяжело нагружены: во-первых, вывезти тысячу с гаком человек — это в принципе сложно. Во-вторых, никто не собирался бросать снаряжение и вооружение, которое привезли с собой на поездах — те же медкапсулы, например. В-третьих — трофеями нагрузились всерьез. Системное оборудование, которое легионеры обнаружили на техбазах, множество запчастей, чипов, аккумуляторов и прочей полезной всячины — все это целыми ящиками они забирали и вывозили с собой. Высокотехнологичные полуфабрикаты считались самой ценной добычей!

Гражданские объекты в этом плане не трогали — тут бонусов не дождешься, скорее наоборот — штраф получишь. Освободители мы или нет, в конце концов?

На самом деле — вопрос не праздный. Жители порабощенных Системой миров нас очевидно не ждали. По крайней мере, вдоль нашего пути никто с цветами колонну не встречал, флаги Доминиона Рефаим не вывешивал. Им было плевать на происходящее. Всем, кроме тех, кого ранили или убили, конечно…

Наш Восьмой экипаж занимал большой бортовой самосвал, в который свободно поместились двенадцать медкапсул и прочее наше драгоценное имущество. Палыч сидел за рулем (за джойстиком, конечно, но это — нюансы), Раиса — с ним, в кабине, а мы с командиром и Бляхером — в кузове. Я подстелил маскхалаты и разлегся прямо на медкапсулах — благо, они сейчас не работали. Шлем мой лежал рядом, винтовка — тоже, руки я закинул за голову и трясся себе, глядя в небо и на кроны гигантских деревьев, которые нависали над самой дорогой. Они были похожи на туи-переростки, и шишки на них болтались величиной с человеческую голову.

Нападения можно было не опасаться: отцы-командиры сообщили, что крупных системных сил на поверхности планеты тут нет, и ближайшее метро тоже под нашим контролем, так что да, можно было расслабиться.

По сравнению с тундрой погода тут была — благодать, конечно. Плюс двадцать два, переменная облачность, осадков не ожидается. Пахло лесной свежестью и какими-то цветами, в ветвях деревьев орали птицы… Как будто где-нибудь в Беловежской пуще едешь, а не на другой планете. Конечно, не бывает в Беловежской пуще синих клестов размером с немецкую овчарку, но тем не менее — ощущение схожее.

Столько всего случилось за эти сутки, а я думал про Стрелу. Вот это ее «счастливенько» — оно меня просто вырубило. Потому что Маша Ларсен — моя персональная психическая болячка — именно так и говорила, прощаясь. Но мало ли кто имел привычку говорить «счастливенько?» Это ведь не багателиевское «уахама», не палычева «дрочь» и не еврейские кривляния Баруха.

Да и Маша не могла оказаться на Лахарано Мафане, потому что ей сейчас было двадцать восемь, она была прекрасна, счастлива, замужем за красивым и здоровенным военным, а еще — богата и занята любимым делом. Зачем ей бежать в космос?

То есть полтора года назад так все и обстояло. Тогда я видел Ларсен в последний раз. Ее мама по простоте душевной попросила меня завезти передачку в Минск из Гомеля, передать дочке мед, прополис и пергу с их пасеки. А я Ильзе Андреевне был многим обязан и… И Машу увидеть хотел, хотя мне было и тошно. Это как сердечники с тахикардией и аритмией все равно иногда кофе пьют. Мол — немножко прикончу себя, ну, и ничего страшного. Потом таблетку выпью.

В моем случае таблетки не помогали, но это неважно. Важно, что ее муж в это время был где-то в отъезде на пару суток, с концертом. Он, хоть и числился военным, но в гораздо большей степени был музыкантом. Служил в каком-то жутко престижном оркестре при Минобороны.

Я написал Маше в «телеге», и мы договорились встретиться. Нужно же было отдать мёд, в конце концов… Встретились, и я влюбился заново, и мы бродили часа три вдоль Свислочи, кормили чаек на Немиге, пили кофе на Зыбицкой и говорили обо всем на свете.

С ней потрясающе легко было разговаривать. Независимо друг от друга мы постоянно выбирали практически одни и те же фильмы, книги и музыку. А если советовали друг другу что-то почитать или послушать, то советы попадали «в десятку». Как с теми турецкими рокерами, кто бы мог подумать!

Да и места нам нравились одни и те же. Потому мы и сталкивались периодически в Минске, что ходили в одни и те же кофейни и бары. Потому я и перестал в них ходить. А еще оказалось, что той весной мы с разницей в две недели сплавлялись по Страче — единственной горной, порожистой реке в Беларуси. Я — со своей компанией отбитых экстремалов в конце марта, она — со своими айтишниками в начале апреля.

У нас с ней такая хренотень всю жизнь происходила, с семи моих лет. Постоянно шли параллельными курсами, которые иногда пересекались. Случались такие пересечения раз в полгода или год, наверное. Вряд ли чаще. В основном это происходило случайно, иногда — на двадцать минут, иногда — на пару часов, иногда — на пару недель (например, в летнем лагере, когда учились в школе, или в студотряде) и всякий раз у меня от нее крышу сносило. Но я ей об этом не говорил, и причины для такого моего поведения всегда находились самые веские.

Самая главная причина звучала примерно так: если ты в кого-то влюбился, то этот кто-то в этом не виноват. Это — сугубо твоя проблема. Если знаешь, что взаимности не будет — что толку сотрясать воздух и нервировать хорошего человека?

Не сказал я ничего и в тот раз. Она же замужем, а с чужими женами вот такой вот ерундой заниматься — просто гнусно. Чаек вместе с чужой женой кормить тоже — полный отстой, кстати. Особенно если в нее влюблен. Но если она об этом не знает — то вроде как и ничего страшного. А я с этим жить уже научился, задвигая свои болячки и комплексы на дальние задворки души. Пусть еще пару лет там полежат, до следующей встречи.

Я посадил ее в такси, всю такую красивую и солнечную, вместе с мёдом, прополисом и пергой, и тогда она мне и сказала вот это «счастливенько». Всякий раз говорила. Наверное, она думала, что у нас охренительная дружба или типа того.

— Ора, ты чего капсулу ломаешь? — подал голос Багателия, вставая в кузове. — Нэ стучи!

Оказывается, я стучал кулаком по крышке нашего самого драгоценного оборудования. Сломать бы, конечно, не сломал, но командира нервировать не стоило.

— Да так, — откликнулся я, переводя тело в вертикальное положение. — Задумался! А что, командир, мне уровень допуска повысят, как думаешь? Я б себе позвоночник модный сделал и координацию движений улучшил. И с нервной системой что-нибудь, чтобы не нервничать.

— Позвоночник — это ты хорошо сказал, и координация — нэплохо… А про нэрвничать — погоняешь, Сорока. Если б ты не нэрвничал — ты бы жэлезякой был, и я бы тебя в экипаж не взял. У тебя сэрдце есть, уахама? Потому ты мне и нужен, — внезапно разоткровенничался Багателия.

— О как! — ухмыльнулся я. — Обычно мне говорят, что я сентиментальный болван, и что с этого ничего не поимеешь, кроме геморроя. А тут — САМ Одиссей Хаджартович Багателия меня взял в экипаж именно поэтому! Профит? Профит! Так что насчет позвоночника?

— Оформим рапорты, посмотрим на количество бонусов… Думаю — прэкрасно все будет, — кивнул САМ Одиссей Хаджаратович. — А уровень допуска тебе поднимут, это точно. Две боевые опэрации, эффективность больше восьмидэсяти процентов — зря, что ли, я тебя по легкоранэным гонял? Так что к медицинским процедурам доступ получишь. Я тебе сам позвоночник и поправлю, у меня настройки для капсулы сохранились, сможешь по триста кило на спине таскать.

— Сразу двоих легионеров в полном доспехе, — покивал Бляхер. — Очень удобно для эвакуации. Можно присобачить на броню магнитные зацепы, на спину, и обосновать модификацию как производственную необходимость!

— Вот! — поднял палец Багателия. — Потому время контракта и не продлят. Это если б ты гыч себе увеличить хотел, тогда…

— Не надо мне никакой гыч увеличивать! — возмутился я. — Нормальный у меня гыч! Даже чуть более, чем нормальный! А спина — это да, это прекрасно было бы. Кстати, а что такое «гыч?»

— Спина, вообще — опорно-двигательный аппарат, сердце, координация движений, скорость нервных импульсов — это я рэкомендую. Это я себе сдэлал, — проговорил Багателия, игнорируя мой последний вопрос. — Остальной халам-балам может подождать.

— И Кассу в шлем, — добавил я.

— Далась тебе эта Касса! — подал голос Барух. — Видал ЭМИ оружие? Жахнет — и дрек мит фефер вместо Кассы… Я себе псину не ставил и никому не советую. Лишнее!

Багателия скорчил рожу, он к этому вопросу относился явно гораздо более компромиссно. Интересно: а если б я не спросил, то через сколько месяцев мне бы сказали о такой возможности? Это что же получается: почти все легионеры-ветераны имеют модификации организма? Тот же Гайшун и его соратники-«волки» — они ведь и вправду были нечеловечески быстрыми, сильными и выносливыми!

А ауксилларии? Им какие-то модификации полагаются? Или все дело в производственной необходимости, как сказал Багателия? А в иных случаях — только за пролонгацию контракта? И вот еще вопрос: а когда контракт подойдет к концу — нам благоприобретенную неубиваемую спину оставят или обратно заберут?

Вдруг мне подумалось, что вся логика устройства Иностранных Легионов заточена таким образом, чтобы никто из нас НИКОГДА не закончил контракт.

Ну, а что? Комфортный «Ломоносов», адреналиновая интересная работа, новые миры, волшебные капсулы, которые дают возможность вчерашним инвалидам и старикам почувствовать себя сверхлюдьми… Нужно только согласиться еще немного продлить срок службы, вот и все.

— Зараза, — сказал я, спрыгнул с капсулы, на которой лежал, и начал рыться в вещах.

Мне нужен был мой блокнот.

Над нами с гулом пролетели легионные истребители, вдалеке через несколько секунд раздались взрывы, по всей колонне принялись орать одобрительно и хлопать в ладоши. Авиаторы методично выносили вышки на поверхности планеты — и могли не бояться атак с земли. Почему? Да потому, что почти все рейды, которые проводил Легион в экваториальной зоне, увенчались успехом. Системные силы пребывали в полном раздрае, часть из них откровенно заглючила, часть — работала в автономном режиме и потому в целом представляла собой весьма посредственную угрозу.

По интеркому прошел слушок, что облажались наши только один раз, в курортном городе Заридаина. И сейчас там шел затяжной и тяжелый бой, и вроде как готовилась общевойсковая операция. Такие новости предвещали полный трындец. В первую очередь — для курортного города, ну, и для Системы — это само собой. Русский Легион не отступал и не оставлял незаконченных дел, и готов был биться лбом о стену до тех пор, пока стена не начнет трескаться и не обрушится к чертовой матери.

Но нас это пока что не касалось. Пока что мы должны были добраться до точки эвакуации, чтоб вернуться на передовую базу в тундре и там уже перегруппироваться, пополнить запасы, сдать трофеи, отчитаться за выполненную работу…

Отчеты — дело командиров. А я уселся на пол кузова и принялся писать в блокноте. Видео с экшн камеры — это хорошо, но первая настоящая боевая операция, настоящее сражение с роботами — это определенно просилось на бумагу… Честно признаться, я увлекся, исписал страниц двадцать, не меньше, потерял счет времени. В основном это были тезисы, никакой литературщины, так — основные вехи, чтобы зафиксировать главные события, персонажей и явления, которые произвели на меня наибольшее впечатление. Чтобы потом из этого можно было сделать статью.

Ну, и чтобы Алексей Алексеевич при случае мог для себя из этого извлечь что-нибудь полезное.

Колонна проехала несколько городишек, миновала обширные поля с ветрогенераторами, затормозила, пропуская стадо каких-то гигантских сайгаков — величиной с хорошую корову, которые сигали через дорогу огромными десятиметровыми прыжками. Тут уж я не удержался, достал «Экспедицию» и поснимал — сайгаков на лету. А потом — наш высокотехнологичный табор, отдыхающих соратников и природу Лахарано Мафаны.

На секунду мне опять померещилось, что я снова где-то в командировке, на Земле, например — в Тыве, на учениях. Или в дебрях Полесского радиационно-экологического заповедника, который — плоть от плоти Чернобыльской зоны. А потом наваждение спало: интерком в шлеме стал надрываться, требуя внимания к себе, и Багателия сказал:

— Сорока, там какой-то джмафик тебя очень хочет. Вроде как из пресс-службы Легиона…

— А откуда он тут взялся? — удивился я.

— Ой вей, над нами уже дважды десантные боты пролетели, они этих животинок и напугали. А ты в свой блокнот уставился и карандашиком строчил! — сказал Барух. — Тебе не координацию движений надо прокачивать, а бдительность!

— И что мне теперь, по машинам прыгать? Как мне пред светлы очи джмафика из пресс-службы предстать?

Я понятия не имел, что такое джмафик, но звучало прикольно.

— Зачем прыгать, слушай, доедем до точки — на связь выйдем, найдем его, да? — Багателия недаром был нашим командиром, он часто говорил очень разумные вещи. — Перебьётся он полчаса, ничего с ним не случится!

* * *

Точка эвакуации представляла собой каменистое плато, на котором расположилось множество больших контейнеров, подобных тем, что я видел при первом своем визите на «Чапая», в грузовом трюме. Я сразу не понял их предназначения, а потом распознал на крышах характерные приблуды для крепления к днищам ботов. Точно такие же штуковины имелись на медэваках!

Судя по всему, имущество и трофеи предполагалось грузить в эти емкости, а людей — в сами боты, которых тут расположилось несколько десятков.

— Сорока! Иммун Сорока, парамедик! Вас ждут в ситуационном штабе! — раздалось в интеркоме.

— Давай! — хлопнул меня по плечу Палыч. — Не задерживайся там, мы чайку заварим, явишься — попьем. У меня сухарики еще есть, у Раисы — сахарок найдется…

Звучало все это очень по-домашнему, даже — уютно. Но упустить шанс пообщаться с кем-то, кто находится в самой гуще событий и владеет информацией я не мог. А офицер из пресс-центра точно держал руку на пульсе происходящего на планете!

Я защелкнул на поясе аптечку, сунул в разгрузку блокнот и экшн-камеру, повесил на плечо сумку с «Экспедицией», подумал немного — и взял с собой еще и «вал». И пару запасных магазинов. И ЭМИ-гранаты, которые мне так и не довелось пустить в дело.

— Маладэц! — одобрительно оскалился Багателия. — Настоящий боевик!

И жизнерадостно расхохотался. Его радость была искренней, командир правда получал удовольствие от того, что я, Палыч и Раиса под их с Барухом чутким руководством превращались в матерых вояк.

Я махнул рукой соратникам, взял шлем подмышку и побежал в сторону большой армейской палатки, на которой развевалось алое полотнище без символов. Наверняка здесь и размещался ситуационный штаб.

Легионеры уже начали разгрузку: далеко не вся техника влезала в контейнеры. Например, системные белые фургоны, пусть и впритирку, но помещались, а вот наш самосвал явно не подходил для транспортировки по воздуху…

Пока шел мимо машин нашей колонны — меня приветствовали знакомые и незнакомые вояки и иммуны, кого-то из них я узнавал, других — не помнил. Может быть, делал им инъекции на поле боя или тащил на изолирующих носилках? Сколько за эти сутки их прошло через мои руки? В любом случае это было приятно.

— Здорово, медицина! — махали с крыши фургона.

— Восьмому экипажу — физкульт-привет! — салютовали «комуняки», которые потрошили инопланетный трактор, желая утащить с собой еще и двигатель.

— Чувак, заходи к нам кайфануть, на «Ломоносове»! Мы добро помним! — кричали явно панкующие молодчики с размалеванными граффити доспехами.

— Сосед, с меня проставон, как вернемся! — подняв забрало шлема, заявил Тарас Гайшун. — И Евдоху из капсулы вытащим ради такого дела!

По пути к штабу звучало и другое, всякое:

— Пацаны, это — парамедик из подвала, я вам про него рассказывал, на горбу меня тащил километра три, два раза башкой обо что-то двинул, но — дотащил!

— Сорока, у тебя укольчики с собой? Отложи мне парочку бодрящих, жахни на обратном пути, а? Спать хочется, мочи нет, а дел по горло!

— Товарищ парамедик, не слушай ты их, а мотай лучше на ус: самая забористая самогонка — у «карбышевцев», и говорю я это не просто так, а с умыслом!

Честно говоря, это новое чувство мне нравилось. Я постепенно обрастал репутацией! Сейчас, после всего пережитого вместе, этим людям стало глубоко пофиг на то, сколько мне лет, кто я по национальности и откуда родом, какой длины у меня волосы и почему я оставил себе шрам чуть ли не на половину рожи. Здесь я был просто Сорокой, парамедиком из Восьмого экипажа, который делает уколы, крутит жгуты и тащит на горбу раненых. И они явно считали меня неплохим парнем.

И это было хорошо!