«Мое возлюбленное дитя,

Я могу так называть вас в этот последний час нашей разлуки, но более никогда, никогда. Когда я сказал вам двадцать четыре часа тому назад, что мой грех похоронен и мое будущее чисто, я забыл о правосудии Божием и думал только о Его милосердии. Час размышленья убедил меня, что злой поступок, раз совершенный человеком, никогда не может быть похоронен. Что бы мы ни делали, как бы мы ни раскаивались, призраки грешной юности никогда не исчезают, и человек не имеет права думать таким образом, пока смерть не сомкнет его глаз.

Поола, я сейчас разыскиваю человека, который знает тайну моей жизни и который завтра огласит ее перед всем светом. Но до того, как это произойдет, я хотел бы сам рассказать вам историю моей жизни, тайно надеясь на ваше сочувствие и понимание. Юность моя была счастлива. Отец Бёртрема был для меня дорогим братом, а мать моя бдительной попечительницей и нежным другом. В пятнадцать лет я поступил на службу в банк, небольшой Гротвельский банк, который вы должны помнить. Я постепенно продвигался по карьерной лестнице и, наконец, занял место кассира, когда Уона Делефилд вернулась из пансиона.

Поола, есть очарование, называемое некоторыми любовью. Я вообразил, что во мне заговорила любовь, когда глаза мои увидали эту царственную блондинку с ее томными, непроницаемыми глазами и обаятельной улыбкой. Я не понимал всей опасности, грозящей мне, когда я попал под власть и очарование этой женщины. Она была так беспечна в своем могуществе, она никогда не повелевала, а между тем мужчины и женщины повиновались ей. Странности, не подобающие замужней женщине, часто прельщают в молодой девушке, мысли и чувства которой составляют тайну. Мне казалось, что я нашел королеву красоты, и когда в один неосторожный час выказал ей мой восторг, я точно попал в рай, где каждый последующий шаг доставлял еще большее наслаждение.

Первое понимание чувственного и земного характера моего счастья возбудило во мне ваше детское личико в тот незабвенный день, когда мы встретились у реки. Чистота вашего взгляда пронзила мою пылающую душу, и я понял, что в вас таится огромный потенциал, который будет расти и развиваться с годами и что вы именно та, которую следует искать всякому мужчине, чтобы в ее руки вручить свою честь и свое счастье. Но, вернувшись к Уоне, я забыл ту девочку у реки.

Поола, у меня нет времени долго выражать сожаления, я должен успеть рассказать вам мою историю, но если вы еще любите меня если, как я иногда воображал, вы всегда меня любили, подумайте, как сложилась бы моя жизнь, если бы я прислушался в тот день к гласу Божьему, и сравните ее с тем, что из нее вышло.

Я вернулся к Уоне, и влияние, которое она приобрела надо мной еще больше усилилось. Вероятно, она по-своему любила меня, и хотя получала предложения от женихов более выгодных, решила, что выйдет за меня, если ее отец согласится на этот брак.

Вы племянница того человека, о котором я сейчас должен рассказать; мне кажется, вы не знаете его. Он уехал из Гротвеля, когда вы были ребенком, а слухи, распространившиеся о нем далеки от истины.

Этим человеком был отец Уоны – Джекоб Делефилд. И я понимал, что если он согласится отдать за меня свою дочь, то значит любая женщина, не колеблясь, могла отдать мне свою руку. Он был сквайр города, пользовался уважением и вот что ответил на мою просьбу:

– Сколько у вас денег?

У меня не было ничего. Жалованье я получал небольшое, а болезнь и смерть моего брата оставили меня без средств.

Я сказал ему это, но прибавил, что у меня есть старая незамужняя тетка, которая обещала мне оставить после своей смерти пять тысяч долларов, и так как она была очень больна в то время, то, без сомнения, я через несколько дней буду в состоянии получить сумму, достаточную для того, чтобы начать семейную жизнь.

На это он сказал мне:

– Ну что ж, подождем.

Но молодость не любит ждать. Я считал, что все уже решено и начал готовиться к свадьбе. С лихорадочным нетерпением ожидал я смерти моей тетки, и когда это наконец случилось, я отправился к Делефилду.

– Тетка моя умерла, – объявил я, ожидая его решения.

– Я желаю видеть деньги, мой милый.

Я отправился на службу в банк в расстроенных чувствах.

За несколько дней до этого Уона сказала мне, что ей надело ждать, что молодой доктор из соседнего города очень активно за ней ухаживает, и так как нет никакого сомнения относительно того, что он может содержать жену… она не закончила фразы, но покачала головой с таким видом, который легко мог возбудить ревность и не в такой впечатлительной натуре, как моя. Я чувствовал, что ежечасно подвергаюсь опасности лишиться Уоны, и только потому, что не могу показать ее отцу несколько тысяч, которые скоро должны стать моими.

Оглашение завещания моей тетки, подтвердившее мои надежды, не очень улучшило мои дела.

– Я желаю видеть деньги, – упрямо повторял старик, и я вынужден был ожидать завершения наследственного дела. Оно длилось дольше, чем мы предвидели. Проходили недели, а мои жалкие пять тысяч были так же далеки от меня, как и прежде. Возникли какие-то затруднения, из-за которых я не мог скоро получить завещанную мне сумму. Между тем Уона благосклонно принимала ухаживания молодого доктора, и надежда жениться на ней ускользала от меня каждый день. Я стал безумно ревнив. Вместо того чтобы стараться сблизиться с Уоной, я все меньше времени проводил с ней и позволил моему сопернику заслужить ее привязанность. Но когда я увидел их однажды прогуливающихся вместе, я вышел из себя.

– Никогда он на ней не женится! – сказал я себе и начал думать, как бы мне получить согласие ее отца. Прежде всего мне пришла мысль занять деньги, но это было неудобно в городе, где дела каждого были известны его соседу. Потом я вздумал обратиться к моему поверенному, чтобы поторопить его окончить мое дело. Он ответил мне обещаниями, а между тем сильное искушение повстречалось мне на моем пути. Полковник Джефа, истории о котором вы слышали, жил тогда в старом доме, на который вы указали мне, когда мы гуляли с вами по Гротвелю. Он был очень расстроен из-за побега своей единственной дочери, и хотя настоящие факты не были никому известны, полковник был так расстроен случившимся, что серьезно заболел и жил в совершенном уединении, принимая очень немногих, в числе которых, однако, находился я. Он говорил, что я ему нравлюсь и что он видит во мне задатки для больших успехов в жизни, и я бывал у него довольно часто.

Однажды мы разговорились о его здоровье и о том, что ему было бы полезно поехать куда-нибудь отдохнуть и развеяться, как вдруг он встал и сказал:

– Пойдемте со мной в кабинет.

Я пошел, и мне тотчас бросился в глаза чемодан.

– Я уезжаю завтра в Европу на шесть месяцев, – сказал он.

Я удивился, потому что в нашем городе ничего нельзя было сделать важного без ведома соседей и с радостью поздравил его.

Он сказал, что дочь обесславила его и что он запретил ей входить в этот дом. Она была недостойна его внимания, и хотя он не желал видеть ее в своем доме, не хотел также, чтобы она терпела нужду. У него была небольшая сумма денег, которую он отложил для нее, если с ним что-нибудь случится.

– Если она вернется, – сказал он, – отдайте ей эти деньги после моей смерти.

Я не должен был класть эти деньги в банк на его имя, а считать их порученными мне и употребить их так, как он мне сказал.

Радость, с какой я выслушал это предложение, перешла в восторг, когда он вынул из своего письменного стола пять тысяч долларов и отдал их мне.

– Это немного, – сказал он, – но спасет ее от еще большего унижения.

Немного; о нет, именно столько сколько было нужно, чтобы вывести меня из бездны уныния, в которую я упал, вернуть мне мою невесту и отомстить сопернику, которого я начал ненавидеть. Я должен был дать полковнику расписку, но это не могло мне помешать. Я не имел намерения тратить эти деньги, только показать их, и задолго до того как полковник вернется, мои собственные пять тысяч будут в моих руках.

Полковник Джефа считал меня честным человеком, да я и сам в то время был такого мнения. В тот день, когда полковник Джефа уехал, я отправился к Делефилду и сказал ему:

– Вы хотели видеть пять тысяч долларов в моих руках; вот они.

Удивление его было чрезвычайно и должно было бы предостеречь меня, но я был ослеплен и счел это удивление весьма естественным.

– Долго же вы заставили меня ждать вашего согласия, – сказал я, – надеюсь, что теперь вы дадите благословение на брак с вашей дочерью?

Он ответил не сразу, но улыбнулся и все смотрел на деньги в моей руке, я даже инстинктивно убрал их в карман. Но он дотронулся до моей руки своей холодной ладонью и вскричал:

– Дайте мне на них взглянуть.

Я не мог отказать в такой простой просьбе и отдал Делефилду деньги.

– Вы можете жениться на моей дочери, сэр, – сказал он.

Я побледнел от радости, а он откинул голову назад и засмеялся тихим, пронзительным смехом, который в другое время неприятно поразил бы меня, но я думал только о том, как бы мне забрать мои деньги и убежать с моими новыми надеждами на счастливое будущее в комнату, где раздавался голос его дочери. Но как только я протянул руку за деньгами, он сказал:

– Это ведь ваши деньги и вы можете делать с ними все что захотите?

– Да, конечно, – ответил я, – поэтому я хотел бы положить их в банк, пока Уона не станет моей женой.

– О! Нет, нет, нет, вам не за чем класть их в банк, вы должны отдать их туда, где они принесут вам двойную выгоду за каких-то два месяца.

Прежде чем я успел понять во что он меня втягивает, он подвел меня к письменному столу, показал мне письма и документы какого-то чрезвычайно выгодного по его словам предприятия.

– Будь у меня полмиллиона, я вложил бы его в это дело – закончил он. – Послушайтесь меня, отдайте туда ваши деньги, и не пройдет и десяти лет, как вы станете богачом.

Я был ослеплен. Я понимал достаточно в таких вещах, чтобы видеть, что это не обман. И будь эти пять тысяч мои собственные… но скоро я стал смотреть на вопрос иначе. Мистер Делефилд так мастерски повел дело, что не дал мне времени подумать.

– Соглашайтесь, – вскричал он, – и через два месяца я вам отдам десять тысяч вместо пяти. Всего два месяца, повторил он и прибавил: Уона родилась в роскоши.

Поола, вы не можете представить себе, что такое искушение. До тех пор я никогда не чувствовал стремления к обогащению, но теперь все как будто навязывало его мне. Мне представлялось, как наряды Уоны будут достойны ее красоты, мой смиренный дом превратится во дворец, и я сказал:

– Я подумаю, и пошел в другую комнату поговорить с Уоной.

Ах, если бы кто-нибудь встретился мне на пороге! Если бы дух моей матери или ваше юное личико явились передо мною и остановили меня! Ошеломленный, упоенный любовью я вошел в комнату, где Уона руками белее алебастра разматывала моток синего шелка. Встав возле нее на колени, я схватил эти прелестные руки.

– Уона, – вскричал я, – вы хотите выйти за меня? Ваш отец дал согласие, и мы будем очень счастливы.

Она надула губы и спросила полунасмешливо, полусерьезно:

– И где мы будем жить? Я не могу жить в лачуге.

– Мы будем жить во дворце, – шепнул я, – если только вы скажете, что будете моей.

– Во дворце! О! Мне дворца не нужно, достаточно будет такого дома, как у полковника Джефы. Хотя и во дворце я буду чувствовать себя уместно, – продолжала она, приподняв свою величественную головку. – А папа согласился? – прибавила она.

– Да, – воскликнул я с пылкостью.

– Тогда доктор Бёртон может убираться, – ответила она. – Я доверяю моему отцу и вам и буду ждать дворца.

После этого невозможно было обмануть ее ожидания.

Поола, рассказывая это, я специально ограничился только фактами. Безрассудная страсть не может быть оправданием или извинением бесчестного поступка, совершенного мною. Спекуляция Делефилда удалась, и через два месяца у меня было десять тысяч вместо пяти. Я женился на Уоне и вел жизнь, наполненную наслаждениями и роскошью. Но настал день, когда я понял, какой катастрофы избежал благодаря чистой случайности. Деньги, которые я надеялся получить от тетки, исчезли, потому что ее поверенный вложил их в рискованную спекуляцию, и наследство, ожидаемое мною, не досталось мне. Я сидел с моей молодой женой в хорошенькой гостиной нашего нового дома, когда получил письмо моего поверенного, сообщавшего мне об этом обстоятельстве, и я не в состоянии растолковать вам, какое действие это произвело на меня, даже стены дома как будто превратились в тюрьму, и лицо, за минуту перед тем казавшееся мне очаровательным, лишилось всей своей привлекательности.

Горечь этого часа никогда не прошла. Дом, бывший свидетелем моего искушения, лицо мистера Делефилда, даже улицы города стали невыносимыми для меня. Мне казалось, что каждый, с кем я встречался, должен был знать о моем поступке. Меня только утешала мысль, что Уона не знает, какой ценой досталась мне ее рука. Я находился еще под влиянием ее томных улыбок и небрежной грации и, несмотря на холодность ее натуры, воображал, что ее любовь будет достаточным вознаграждением за мои душевные страдания.

Мое отвращение к Гротвелю усиливалось, он стал слишком ничтожен для меня. Я решил переехать в Нью-Йорк и заняться новыми спекуляциями. Я поклялся Богу, что никогда больше не встану на путь лжи и обмана. Жена моя, быстро обнаружившая любовь к роскоши, разделяла мои планы, а мистер Делефилд побуждал меня к отъезду.

– Вы обязаны стать богатым человеком, – говорил он, – и должны отправиться туда, где можно приобрести богатство.

Он никогда не спрашивал меня, куда делись пять тысяч долларов, которые я возвратил полковнику Джефе по приезду его из-за границы.

Итак, я переехал в Нью-Йорк. Все спекуляции, какие я предпринимал, удавались. Я был как заговоренный. Деньги стекались ко мне со всех сторон, и я стал одним из самых богатых и несчастных людей в Нью-Йорке. Есть вещи, которые нельзя рассказать даже самому любимому человеку. Вы жили в моем доме и поймете, что я не стану много говорить о той, которая, при всех своих недостатках, была всегда добра ко мне. Но некоторые вещи я должен повторить, чтобы вы поняли перемену, постепенно происшедшую во мне с годами. Красота приобретает обожателя, но не может удержать сердце мужа, имеющего стремления выше обыкновенной страсти. Как я не был суетен до поступка, отравившего мою жизнь, после него я стал серьезным человеком, искавшим счастья в домашней жизни и сочувствия жены. По моему мнению, роль женщины в первую очередь в том, чтобы утешать. То, чего мужчине недостает в свете, он должен найти дома. Прелестная мечта, которой не было суждено осуществиться для меня! Рождение дочери было моим первым великим утешением. Увы! И ему суждено было превратиться в горе. Мать не любила своего ребенка, и потом Джерелдина умерла, при каких обстоятельствах, я не хочу вспоминать. Этот удар поразил меня в самое сердце. Все мое прошлое опять встало передо мной. Я начал спрашивать себя, как мне избавиться от моих угрызений совести. Те небольшие суммы, которые я посылал полковнику Джефе, были недостаточны. Останься полковник жив, я рассказал бы ему все и предложил бы половину моего состояния; но его смерть разрушила все мои надежды оправдаться перед собой таким образом. Оставалась его дочь, бедная, пропавшая, отверженная. И я решился заплатить ей свой долг. Но каким образом? Где я найду странницу? Как я дам ей знать, что ее ожидает спокойная и безбедная жизнь, если она вернется в свой дом. Я посоветовался с одним человеком, и он посоветовал мне разместить объявление в газетах. Я это сделал, но безуспешно. Потом я обратился к сыщикам, и это не помогло. Джекилина Джефа не нашлась.

Но я моего намерения не оставлял. Я отложил для нее в государственных фондах сто тысяч долларов. Эти деньги уже были не мои, я даже отказал ей их в моем завещании. Это была окончательная сделка между мной и моей душой, и, дав распоряжение моему гротвельскому поверенному сообщить мне, как только что узнают о Джекилине Джефа, я стал спать спокойно.

О последующих затем годах мне нет надобности говорить. Это было перед вашим приездом, моя Поола. Вы заставили меня узнать, что значит заботливое, нежное, возвышенное существо, до сих пор неизвестное мне! Перед красотой женской души, устремленной к высшим идеалам, я всегда был готов преклоняться. Все, чего недоставало в молодости и в зрелом возрасте, потекло ко мне волной. Я купался в солнечных лучах вашего чистого духа и воображал, что несчастное время прошло и что я опять могу быть спокоен.

Сильный и горький удар заставил меня очнуться. Отец Уоны, переехавший также в Нью-Йорк и о карьере которого я до сих пор ничего не знал, часто обращался за помощью в тяжелое для него время. Обращался он всегда к Уоне. Но однажды он встретился со мной на улице это было на вторую зиму вашего приезда и, затащив меня в ресторан, рассказал целую историю, о том, что ему нужно несколько тысяч на какую-то спекуляцию, весьма сомнительного характера, но обещающую больше выгоды, и ссылался на то, что обращается ко мне за деньгами, потому что я сам когда-то поступил не совсем честно, и, следовательно, теперь не откажу ему в помощи. Мой проступок похоронить было нельзя. Он был известен этому человеку. С проницательностью, которой я в нем не подозревал, он догадался о моем искушении, хотя не знал, откуда взялись пять тысяч долларов. Мало того, он сам довел меня до этого поступка, посредством которого теперь хотел держать меня в руках. Отвергнув наотрез его предложение, я оставил его и вернулся домой совершенно расстроенный.

Мистер Делефилд уехал из Нью-Йорка вскоре после своего свидания со мной и ничего не писал нам о своем пребывании. Но меня ожидали другие неприятности. Когда я вступил в должность президента Медисонского банка, я, по желанию мистера Стьюйвесанта, оставил все открытые спекуляции в Волской улице. Но чтобы содержать такую жену и такой дом, какие были у меня, надо было иметь большой доход. И вскоре после того когда вы приехали к нам, когда представился случай поместить выгодно деньги на серебряные рудники на Западе, я не мог устоять от искушения. Но, как во всех предприятиях такого рода, один доллар повлек за собою другой, и это скоро поглотило не только все, что оставалось у меня после моей щедрой покупки акций Медисонского банка, но и все, что я мог занять под залоги этих акций. Но это не испугало меня. На рудниках у меня был человек, преданный мне, будущее обещало много, но кто может положиться на серебряные рудники. В ту самую минуту, когда мы ожидали величайших результатов, вдруг все лопнуло, и акции упали бы на бирже до нуля, если бы не осторожность моего агента, который держал втайне это обстоятельство, пока другую часть рудника привели в порядок.

Дела пошли в гору, когда вдруг разговор, нечаянно услышанный на том вечере, где мы были вместе с вами, показал мне, что тайна уже не является таковой и что мы можем погибнуть, прежде чем дела выправятся совсем. Сильно встревоженный, я хотел уехать с бала, чтобы телеграфировать моему агенту, когда вдруг, моему великому удивлению, мне принесли его карточку с просьбой немедленно увидаться с ним. Вы помните это, Поола, я пошел к нему, но вы не знали тогда, что он приехал сообщить мне о совершенном разорении, если я не дам ему немедленно ста тысяч долларов.

Деньги эти нужны были не для рудников, где все шло великолепно, но для процесса, давно уже начавшегося и нисколько меня не беспокоившего, по уверениям моего адвоката. Но теперь оказалось, что процесс намеревались решить в пользу моего конкурента. На моего агента можно было положиться в этих вещах, и получалось, что я должен тотчас войти в сделку с другой стороной, давно изъявившей согласие уступить свое право за сто тысяч долларов. Когда я спросил моего агента, сколько времени дает он мне на то, чтобы собрать эту сумму, он отвечал: «Не более десяти часов».

Остальное время этой ночи представляется мне как сон. У меня был только один источник, чтобы достать сто тысяч, те, которые я отложил для дочери Джефа. Занять было не у кого. Все думали, что я оставил спекуляции, и я не смел рисковать дружбой мистера Стьюйвесанта. Или деньги Джефы, или мое собственное состояние должно пропасть, мне оставалось только выбрать то или другое.

Поола, только врожденная привычка поступать честно спасает человека в такие минуты, какие довелось пережить мне. Как твердо ни верил я моей решимости не делать больше ни малейшего недостойного поступка, как только я очутился между выбором разорение или сделка с моей совестью, я начал колебаться, колебаться в то время, когда вы находились в моем доме. Влияние Уоны на меня было еще очень сильными. Мысль лишить ее роскоши, которая составляла для нее всю жизнь, устрашала мою душу. Я не смел представить себе будущее, в котором она будет лишена всего дорогого для нее. И все же, я считал растрату денег, предназначенных дочери Джефы, новым преступлением. Эти деньги были не мои. Я отдал их, рисковать ими теперь значило обречь свою совесть на дальнейшие мучения. Я так страдал, что мне даже приходили мысли о самоубийстве. Но вдруг я подумал, что если я недооцениваю Уону, что если она и ценит роскошь более, чем какая бы то ни было женщина, но все же не желает сохранить эту роскошь ценой моего уважения к самому себе; с этой надеждой я оставил моего агента в гостинице и поспешил к жене. Она, разумеется, спала, я разбудил ее.

– Вставай и выслушай меня, наше состояние подвергается опасности, – сказал я ей. Она тотчас встала, холодная, неумолимая. Поола, я рассказал ей всю историю как теперь вам. Я открыл ей всю мою душу и просил ее как женщину и жену спасти меня в этот час искушения. Поола, она отказала. Мало того, она выразила горькое презрение к моей малодушной совести, как она выразилась. Что я считал себя обязанным чем-нибудь отвратительной твари, оставшейся единственной представительницей фамилии Джефа, было уже ненормально, но, чтобы я не взял денег, которые могли нас спасти, было бесчестно и показывало мою слабость.

– Но, Уона, – вскричал я, – этого требует моя совесть. Неужели ты хочешь, чтобы я пожертвовал моею совестью?

– Я желаю, чтобы ты пожертвовал всем для того, чтобы сохранить наше положение, – сказала она.

– Уона, – повторил я, – понимаешь ли ты, что я тебе говорю? Многие жены пришли бы в ужас, если бы им сказали, что их муж совершил бесчестный поступок, для того чтобы им угодить.

Странная улыбка мелькнула на ее губах.

– Да, многие жены, – ответила она, – но многие жены ничего не понимают. Неужели ты полагаешь, что я не знаю, какой ценой ты женился на мне? Папа позаботился, чтобы я знала все, что мне полезно было знать.

– И ты вышла за меня, зная, что я сделал? – воскликнул я с неописуемым смятением.

– Я вышла за тебя, зная, что ты слишком умен, для того чтобы опять подвергаться такому риску.

Ничего не могу сказать более об этом часе. Такого отвращения, как к этой женщине, я никогда не чувствовал ни к одному живому существу. Я убежал от Уоны, мне было противно дышать воздухом, которым она дышала. Но все же я решил исполнить ее желание. Можете ли вы понять, что мужчина ненавидит женщину и между тем повинуется ей; презирает ее, а между тем уступает ей? Теперь я не могу, но в тот день я иначе поступить не мог. Я должен был или убить себя, или исполнить желание Уоны. Я выбрал последнее, забыв, что Господь может убить когда и кого захочет.

Отправившись в банк, я взял денежные бумаги из моего сейфа в несгораемом шкапу. Я отдал бумаги моему агенту, чтобы он продал их, а сам пошел прогуляться, чтобы успокоить мои нервы, и прямо с прогулки вернулся домой.

Поола, когда я увидел, что та, ради которой я совершил этот поступок, лежит передо мной холодная и мертвая, я был поражен до глубины души. Если бы я мог, лишившись правой руки, повернуть время вспять, я охотно пожертвовал бы ею. Я чувствовал тогда себя недостойным вашего присутствия и вашей улыбки. Вы помните эти дни, помните, как я простился с вами. Позвольте мне думать, что вы не осуждаете меня теперь за то, как я вел себя тогда. Я посылал Бёртрема взять у моего агента денежные бумаги, которые я считал не своими, а принадлежащими Джекилине Джефа, но мой агент уже продал их и отправил деньги тем, кому они предназначались.

Теперь мне остается рассказать немногое, но в этом немногом сосредоточились страсть, надежда и отчаяние целой жизни. Когда я говорил вам несколько часов тому назад, что мой грех заглажен, последствий никаких не будет, повторяю, что я в этом был вполне убежден. Сто тысяч долларов, отданные моему агенту, принесли громадные доходы, третьего дня я мог продать мою долю в рудниках за большую сумму, которая даст мне возможность оставить состояние не одной только Джекилине Джефа. Кроме того, мистер Делефилд, нескромности которого я иногда опасался, умер несколько месяцев тому назад в Сан-Франциско; и он только один на свете знал то, что может обесславить мое имя. Я думал, что состояние мое и репутация чисты и что я мог заключить в свои объятия прелестнейшую и чистейшую из всех женщин. Но в один час, Поола, в один час я узнал, что поступок мой известен и другим; что свидетель подслушал мой разговор с моим тестем в ресторане, два года тому назад, и что этот бессовестный свидетель ищет меня с тех пор и по ошибке принял Бёртрема за меня. Да, по сходству наших голосов и по тому, что мы оба употребляем одну поговорку, мой честный племянник обвинен в том, что он не совершал. Вы скажете, что это сумасбродное обвинение опровергнуть легко. Увы! Новый бесчестный поступок, совершенный в банке усложняет обстоятельства.

Из сейфа мистера Стьюйвесанта украдены денежные бумаги, и при таких обстоятельствах, если репутация Бёртрема не останется безукоризненна, то весьма вероятно в душе мистера Стьюйвесанта возникнут сомнения. Я обожаю вас, Поола, но не могу прижать вас к сердцу, оказавшись виновен в другом грехе. Если вы читаете это письмо, это значит, что сыщикам, которых мы пригласили на завтра, не удалось оправдать служащих в банке. Я должен помочь Бёртрема, взяв вину на себя, и чтобы потом не произошло, всякая связь между вами и мной должна быть прекращена. Как ни тяжело для меня проститься с единственным лучом небесного света, осветившим мою мрачную жизнь, я должен это сделать, хотя бы только для того, чтобы остаться достойным нежной и великодушной любви, которой вы удостоили меня.

Бёртрем, олицетворенное великодушие, может быть, догадывается, но не знает, что я собираюсь сделать. Скажите ему, милая моя, что, может быть, в эту самую минуту я оправдываю его имя перед негодяем, который так безжалостно запустил в него когти, что я желаю ему счастья с Сисилией, благословляю его, и если не встречусь с вами более, то поручаю ему заботы, которые так дурно исполнил сам. Но прежде чем выйдете из дома, остановитесь в этой комнате, которая всегда была в моих глазах символом бедности, моего законного достояния, встаньте на колени и помолитесь за мою душу, потому что если Господь исполнит желание моего сердца, то Он поразит меня внезапной смертью, после того как я возьму на себя бесславие моих прошлых поступков! Жизнь без любви перенести можно, но жизнь без чести никогда. Жить с моими близкими с тенью на моей репутации, которая всегда была безукоризненна! Не требуйте, чтобы я решился на это! Молитесь за мою душу. Вы всегда были моим ангелом-хранителем и источником всякого утешения. Становлюсь перед вами на колени и благодарю вас. Пусть все мои страдания принесут вам счастье. Я не жалуюсь на свою судьбу, только прошу Бога избавить меня от ее мрака, и Он избавит. Любовь снова осветит вашу юную жизнь, и вы вкусите все радости, которые ваше великодушное сердце думало излить на Эдварда Сильвестера».