Мистрис Сильвестер, лежавшая на бледно-голубой кушетке в лучах апрельского солнца, представляла хороший сюжет для живописца. Не потому, чтобы ее наружность внушала вдохновение, хотя отличалась безупречной грацией, но потому, что каждое движение ее массивных и стройных членов, каждое поднятие белых век представляло такое воплощение роскошного спокойствия, что можно было бы почти вообразить, будто смотришь на султаншу какого-нибудь восточного двора или, употребляя более поэтическое сравнение, на распустившийся египетский лотос, плывущий с тихим наслаждением по спокойной воде своего родного источника. Несмотря на то что она была блондинка, в наружности этой любимой дочери фортуны было действительно что-то восточное. Если бы цвет ее лица походил на магнолию, а не напоминал вам описание цвета лица одной из сестер Наполеона, про который говорили, что он казался белым атласом, на который смотрят сквозь розовое стекло, она считалась бы на любом восточном рынке редким образцом черкесской красоты.

Но Сильвестер, возвратившийся домой усталый и утомленный, мало интересовался черкесскими красавицами и восточными одалисками. Он желал дружелюбного приема и тихой трапезы, какой могут угостить зоркие глаза и находчивые руки, когда ими управляет нежно любящее сердце; так думала внимательная Поола, вышедшая из своей комнаты, когда услышала передней его шаги и встретила его возвращающимся с явным неудовольствием от кушетки Уоны.

Увидев Поолу, он тотчас оживился:

– Ну, что вы делали сегодня?

Вдруг тень пробежала по ее лицу.

– Право, не знаю, как вам сказать. Мне хотелось поговорить с Уоной о том, что я видела и слышала, но я думала, что лучше подождать вашего возвращения домой, потому что я не могу рассказывать этого два раза.

– Что это! Вы бледны. Надеюсь, не случилось ничего, что испугало вас! – воскликнул Сильвестер, отводя ее к Уоне, которая соизволила несколько привстать.

– Я не знаю, страх ли это или ужас, – вскричала Поола, дрожа. – Я видела страшную женщину… но прежде мне надо рассказать вам, что я ездила сегодня в парк с мисс Стьюйвесант…

– Да, непременно захотела сама за ней заехать, вместо того чтобы послать за ней грума и отъехать всем от нашего дома, – прошептала мистрис Сильвестер с ленивым огорчением.

Поола улыбнулась и продолжала:

– День был прелестный, и нам было очень весело, но мы имели несчастье наехать на мальчика в том месте, где конная дорога скрещивается с пешеходной, на мальчика хромого, мистер Сильвестер, который не мог посторониться, и на бедного, в оборванной куртке.

Уона пожала своими белыми плечами.

– Очень вы его ушибли? – спросила она с некоторым участием, недостаточным, однако, чтобы помешать ей стричь ногти.

– Не знаю; его ручка была ушиблена, а когда я подошла поднять его, он стонал так, что мое сердце готово было разорваться. Но это еще не самое худшее, что случилось с нами. Когда мы торопились отыскать отца ребенка, мы встретили женщину, закутанную в черный плащ, длинные и грязные складки которого казались символом ее развращенности. От взгляда, который она бросила на мальчика, замерло мое сердце. Этот взгляд был не только злой, а положительно дьявольский. – «Он ушибся?» – спросила она, как будто радовалась этому, и, очевидно, желала услышать, что он умрет, а когда я спросила, не мать ли она его, она захохотала. «Его мать! О да, мы похожи с ним!» – воскликнула она, указывая с насмешливым движением, на которое страшно было смотреть, сначала на его глаза, голубые и прелестные, а потом на свои черные и злые. Я никогда не видела ничего до такой степени ужасного. Злость к маленькому хромому ребенку – что может быть отвратительнее!

Сильвестер и жена его переглянулись, потом он спросил:

– Она пошла за вами, Поола?

– Нет, сказав мне, что я… нет! Я не могу повторить, что она сказала, – воскликнула девушка, задрожав. Когда я приехала домой, – продолжала она задумчиво, – я несколько раз смотрелась в зеркало, но никак не могла поверить, чтобы она сказала правду. Между нами нет никакого сходства и никогда не могло быть, не может быть, чтобы она когда-нибудь в своей жизни видела в зеркале то же самое.

Поола вдруг встала и указала на собственное свое отражение в одном из больших зеркал, которых было так много в будуаре Уоны.

– И она осмелилась сравнивать вас с собой? – воскликнул Сильвестер, глядя на прелестное видение чистой красоты, открывавшееся его глазам.

– Да, она сказала, что она была когда-то тем, что я теперь. Может быть, это и правда. Я никогда не испытывала горя или обид и не могу измерить их силу провести на человеческом лице такие линии, какие я видела на физиономии этой женщины. Но не будем говорить о ней. Мы нашли отца ребенка. Мистер Сильвестер, – вдруг спросила Поола, – есть в этом городе люди, занимающие почетное положение и пользующиеся высоким уважением, которые, как Дамокл, постоянно ожидают, что на них упадет меч в виде какого-нибудь открытия, которое навсегда погубит их?

Сильвестер вздрогнул.

– Поола! – воскликнул он и тотчас замолчал.

Он не смотрел на свою жену, а то увидел бы, что даже ее белое лицо способно побледнеть, а сонные глаза могут выразительно сверкать в их ленивой глубине.

– Я хочу сказать, – задумчиво продолжала Поола, погруженная в свои воспоминания, – что если справедливо то, что сказал сегодня отец этого ребенка, то кто-то из наших выдающихся людей находится на краю какого-то постыдного открытия, что за ним следит какой-то голодающий человек и что рано или поздно, он заплатит за молчание этого негодяя или будет посрамлен.

Молчание наполняло комнату, Поола продолжала:

– Я с трепетом думаю, что человек со средствами и пользующийся почетом может находиться в подобном положении, а хуже всего то, что, может быть, мы его знаем, не имея никакого понятия о его несчастье и стыде.

– Мне пора одеваться, – прошептала Уона, опускаясь на изголовье и говоря самым томным голосом, – не можешь ли ты поскорее закончить твой рассказ, Поола?

Но Сильвестер просил, напротив, чтобы она объяснила все подробно.

– Это все, – сказала Поола. – Однако она повторила все, что сказал отец мальчика. Когда она закончила, Сильвестер встал.

– Как выглядел этот человек? – спросил он, отходя к окну.

– Высокий, черноволосый, с черными усами, развевавшимися по ветру, очевидно, разорившийся джентльмен, а обращение, разговор и главное жестикуляция показывали в нем иностранца. Но говорил он совершенно чисто и без малейшего акцента.

Лицо Сильвестера, когда он задал следующий вопрос, было довольно весело:

– Другой человек, с которым он говорил, также походил на иностранца?

– Нет, толстый, веселый, возможно слишком вкрадчивый при разговоре с нами, но по всей видимости человек небедный.

Сильвестер взглянул на свои часы и сказал:

– Уона, ты права, тебе пора одеваться к обеду.

Сказав несколько слов сочувствия по поводу странных приключений Поолы, он поспешно ушел в свою комнату.

«Он не спросил меня, что стало с мальчиком, – подумала Поола с удивлением. Я думала, что он предложит мне навестить его. Я объяснила бы ему тогда, что отец ребенка не хотел сказать мне, где живет. Но последнее обстоятельство, очевидно, вытеснило мальчика из его памяти. И конечно, деловому человеку интереснее рассказанный мной факт возможного вымогательства, чем ушибленная рука ребенка».

Она пошла помогать Уоне, которая занялась своим изысканным туалетом.

– Эти люди не называли никого? – вдруг спросила Уона, рассматривая свой затылок в ручное зеркальце.

– Нет, – ответила Поола, прикалывая розу к белокурым волосам, которые она так старательно причесала. – Он сказал, что не знает имени этого человека. Странно, что именно я услышала этот разговор, не правда ли? – спросила она, радуясь, что заинтересовала свою кузину чем-нибудь другим, кроме модной одежды.

– Не знаю… конечно… разумеется, – бессвязно мистрис Сильвестер. – Как ты думаешь, роза или голубое перо, что лучше подойдет к черному? Сегодня я должна быть безупречна, – сказала Уона.

Они все ехали на прием, где ожидали одного знатного иностранца.

На лице Поолы выразилось обманутое ожидание, но она сдержалась и ответила: Я бы выбрала перо.

– Как приятно, что у меня есть своя парикмахерша, и мне не нужно посылать за этой болтливой старухой, которая станет рассказывать, как была одета та и та на последнем балу и как мистрис такая-то платит ей дороже, потому что она так отлично завивает. И, помогая ловкой Пооле заменить розу пером, она забыла расспросить ее подробнее о разговоре незнакомцев.

– Уона, – заметил муж, зайдя к ней по дороге в столовую, где мистрис Сильвестер никогда не обедала, если ехала в гости, она говорила, что это портит цвет ее лица, у меня нет привычки надоедать тебе семейными делами, но давно ли ты видела своего отца? Мистрис Сильвестер отвела глаза от своих брильянтов и спокойно взглянула на мужа.

Лицо его было холодно и сурово, так он смотрел на своих слуг и иногда на свою жену.

– Нет, – сказала она небрежно, – ты знаешь папа похож на ангела, его посещения крайне редки.

Брови Сильвестера нахмурились.

– Когда он был здесь в последний раз? – спросил он с плохо скрываемым раздражением.

– Постой, задумалась она. Когда я потеряла бриллиантовую сережку? А, помню. Накануне Нового года, год тому назад; Я помню это, потому что мне пришлось надеть жемчуг с моим гранатовым платьем. Папа пришел на следующей неделе, после того как ты дал мне деньги на новые серьги. Я имею причины помнить, потому что он не оставил мне ни одного доллара.

– Уона! – воскликнул муж, отступив шаг назад с удивлением и взглянув на ее уши, где сверкали бриллианты.

– O! – сказала она, подняв свою белоснежную руку к этим блестящим украшениям и слегка покраснев, – я после купила их, но целых два месяца я должна была обходиться без моих любимых бриллиантов.

Она не сказала, что променяла на эти серьги свои драгоценности из приданого, но он понял это и без ее слов.

– И тогда ты видела его в последний раз? – спросил он, не спуская с нее глаз.

– Именно так. Могу я спросить, – продолжала она, когда он пошел к двери, – причину такого необычайного интереса к моему папаше?

– Иногда я вспоминаю, – ответил он, глядя на жену с каким-то состраданием, – что должен помогать тебе нести ответственность за некоторые поступки. Хотя и очень опасаюсь, что в любом случае эта ноша окажется непосильной для тебя.

Она засмеялась.

– Ты выбрал для этого неподходящее время, – сказала она, указывая ему на два платья, чтобы узнать его мнение, какое ей больше идет.

– Время выбирает моя совесть, а не я, – ответил он, оставив без внимания важный вопрос о наряде.

Жена его покачала головой, и он ушел.

– Я была бы очень довольна Эдвардом, – прошептала мистрис Сильвестер, смотрясь на себя в зеркало, если бы он не носился так со своей незапятнанной совестью.

– Вы печальны, – сказал Сильвестер Пооле, когда они вышли из столовой. – Разве недавние приключения произвели на вас такое впечатление, что вы считаете себя неспособной веселиться на сегодняшнем вечере?

Она улыбнулась.

– Я не люблю видеть вас нахмуренной, – продолжал он, – глядя на вас я и сам стараюсь выглядеть веселее.

– Разве вы желаете, чтобы я улыбалась при первом моем знакомстве с пороком? – спросила она, но таким кротким голос, что он смягчил упреки. – Вам надо вспомнить, что я совсем не знаю света. Я жила в городе примерных добродетелей, где не было ничего дурного. Я никогда не знала порока и теперь вдруг, так сказать, окунулась в него.

Он взял ее за руку и тихо привлек к себе.

– Неужели вам так противен порок, Поола? – спросил он. – Что же вы скажете грешнику, когда встретитесь с ним, а ведь когда-нибудь это непременно случится.

– Не знаю. Эту проблему мне не доводилось разрешать. Я чувствую, что попала в открытое море без карты и компаса. Сегодня утром жизнь была для меня так радостна, – по лицу ее разлился румянец, но Сильвестер этого не заметил. Я сейчас я чувствую себя так, будто держала в руке чашу с белым вином, а оно вдруг сделалось черным.

– И вы не хотите выпить чашу, на которую пала тень, – прошептал Сильвестер, устремив глаза на лицо Поолы, – неизбежная тень громадной массы человеческих слабостей и горестей, копившихся с самого основания мира?

– Нет, нет, я выпью. Я должна, но увы и ах! Моя исчезнувшая вера! В это утро вино моей жизни было чистое и белое, теперь оно черно и грязно. Как и когда оно очистится? Сильвестер со вздохом отпустил ее руку и отошел к камину.

– Поола, – сказал он после тягостного молчания, – это время обязательно настанет. Завеса храма должна разорваться в жизни каждого. Порок слишком близок к нам, и мы не можем долго ходить по цветам, не разбудив змей, скрывающихся под ними. Люди должны смотреть и в глубину земную, не только на одно звездное небо.

– Да, да.

– Есть некоторые, – сказал он медленно, – и вы знаете их, идущие по жизненному пути с зажмуренными глазами. Вздохи и стоны земные ничего не значат для них. Они не замечают ничего вокруг, только бы им было спокойно и хорошо. Но вы же не хотите принадлежать к числу этих людей, Поола? С вашей великой душой и мужественным сердцем, вы не захотите сидеть в цветочном лабиринте, в то время как весь мир будет стремиться к погибели, а вы будете в силах помочь ему избежать этого?

– Да! Да!

– Не могу сказать вам, просто не смею, – продолжал он искренним умоляющим голосом, – какое зло лежит в самом слове жизнь! И в нашем доме, и вне дома, и в нашей частной и публичной жизни – везде и всем правит насмешливый демон. Вы не можете сделать шага, не столкнувшись с ним. То, что говорил сегодня отец мальчика о каком-то несчастном богаче, можно сказать о многих. Легче поставить черные пятна, чем избавиться от них. Всегда и везде нужно носить на себе белый щит благородной цели или самоотверженной любви, чтобы не попасть под ядовитое дерево, распростершее свои ветви над всем человечеством. Я это испытал, моя дорогая, и знаю, что говорю. Ваша белая одежда безукоризненна, но…

– О! В этом-то и беда, – перебила она, – туда-то кинжал и вонзился. Эта женщина говорила, что прежде была такая же, как я. Неужели искушение, страдание, обиды и несчастье могут сделать меня такой, как она!

– Поола! – сказал он повелительным голосом. – Вы придаете слишком много значения восклицаниям безумной женщины. Появление любой молодой и красивой женщины вызвало бы у нее такую реакцию. Если она еще помнит свою молодость, это значит, что она еще не совсем погрязла в пороке. Вы должны понимать, что это ваше свежее и юное личико и невинные глаза заставили ее вспомнить о днях ее невинности, и кто знает, что может последовать за этим воспоминанием.

– О, мистер Сильвестер, неужели это может быть…

– Может. Ничто так не волнует преступников, как взгляд на совершенную невинность.

Поола взяла его за руку.

– О, как вы добры, как внимательны; вы так утешили меня. Я так вас благодарю.

Он отнял свою руку с таким выражением лица, которого Поола раньше не замечала.

– Я рад, что утешил вас, Поола, мне остается сказать еще кое-что. Большие проступки возбуждают и большие страдания. Две большие страшные силы, порок и возмездие, всегда идут рука об руку и вместе опускаются в страшную бездонную глубину. Когда вы повернетесь спиной к человеку, совершившему преступление, еще одна дверь закроется в его изболевшейся душе.

Слезы капали из глаз Поолы. Он пристально смотрел на нее и начал гладить ее волосы с родительской нежностью.

– Не думайте, – сказал он, – что я хотел бы хоть на толику уменьшить ваше отвращение к пороку. Ваши глаза не должны терять своего внутреннего блеска, глядя сострадательно на ближних. Только помните, что Само Божество решилось искупить наши грехи, и мысль о вашем столкновении с нечестивой частью человечества будет не так мучительна для вас. А теперь, милая моя, на сегодня достаточно серьезных разговоров! Вы знаете, что мы едем на прием и нам пора одеваться. Сказать вам секрет? – спросил он веселым таинственным тоном, видя, что глаза Поолы все еще наполнены слезами.

Она подняла на него глаза, внезапно заинтересовавшись.

– Я, Поола, терпеть не могу публичных собраний, и сегодня мне будет весело только в таком случае, если я увижу, что веселитесь вы. У жизни есть и мрачные, и веселые моменты. Вы сегодня должны покорить всех самой прекрасной и блистательной вашей улыбкой.

– Вы увидите ее, – сказала Поола. – Когда нам подарят ларец с сокровищами, мы не станем открывать его при всех, а спрячем его подальше и откроем в тиши ночной, когда останемся одни.

Он улыбнулся, а она пошла к двери.

– А с собой мы всегда носим воспоминание о нашем спрятанном сокровище, – прибавила она, улыбаясь и оглядываясь на него, когда поднималась на лестницу.