Холли сказала, что сперва надо заехать домой к Гале, посмотреть, как там Тим. Странно, но Ньот не стал отказываться.

Тим их ждал. То есть ждал он, наверное, родителей, потому что сразу же, не обращая внимания на Ньота, спросил у Холли:

– А где мама? И… папа?

Лицо у него было бледное и измученное – кажется, этой ночью он тоже не спал.

– Твоя мама попала в сложную ситуацию, – сказал Ньот, опередив Холли, – и мы как раз собираемся придумать, как ее спасать. А сейчас нужно перекусить и немного отдохнуть. Не возражаешь, что мы тут остановимся?

– Располагайтесь, – сейчас же ответил Тим.

– Отлично! – обрадовался Ньот. – Я пойду в душ, теплая текучая вода сейчас самое то, что надо. А вы давайте двигайте на кухню, придумайте что-нибудь поесть. – Он подтолкнул замершую на пороге Холли, которая только-только собиралась сказать, что это уже какая-то наглость. Но не успела – Ньот исчез за дверью ванной, бросив напоследок: – Мне кофе со сливками, дорогуша, ну ты помнишь. И не забудь мед, я его обожаю!

Тим с невозмутимым видом развернул свою коляску и покатил на кухню, и Холли – делать нечего – поплелась за ним.

«Странно, – подумала она, – он как будто вообще не обратил внимания на то, что Тим – такой».

Она не запомнила, как и когда уснула. То ли сразу после завтрака, то ли во время. Но каким-то образом оказалась на том самом диване в гостиной, где ночевала позапрошлой ночью. Когда они только познакомились с Галей и Гоша еще был жив. И Фреки тоже. И какое-то время после того, как Холли проснулась, ей казалось, что так все и есть до сих пор. Что если еще полежать немного с зажмуренными глазами и выбрать правильный момент, чтобы их открыть, – она проснется во вчерашнем дне. И тогда можно прожить его еще раз и все сделать по-другому. Чтобы все остались живы.

А может быть, так показалось из-за музыки. Сначала она доносилась еле слышно, а потом зазвучала громче, словно вода в ручье превратилась в полноводную реку – и потекла, сияя под солнцем и переливаясь так, будто дно было выложено алмазами, радужными надеждами, сверкающими чудесами – бери, сколько тебе надо, зачерпывай горстями – и все исполнится, самое лучшее будущее, которое ты придумал… И прошлое… прошлое тоже сделается таким, как нужно, потому что если исполнять невероятные желания – так все сразу…

И пока музыка звучала, Холли в это верила. Только боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это странное волшебное чувство.

А когда музыка смолкла, все исчезло. Будто мыльные пузыри, обещавшие целые миры за тонкой радужной пленкой, в один миг лопнули – и остались только брызги пены на полу.

Холли заплакала от такой невозможной, невыносимой потери. Она плакала о Фреки, который умер у нее на руках. О девочках, замученных в богатом красивом доме, похожем на роскошный замок – там бы счастливо жить большой семье с веселыми розовощекими детьми и добрыми собаками, а его превратили в тюрьму и пыточную. О Гоше, который умер на глазах любящей его Гали, зная, что так и не сумел ее защитить. И о Гале, с которой теперь неизвестно что происходит…

– Тронут, дорогуша, что тебя так потрясла моя музыка, – сказал Ньот. – Не благодари, я старался не только для тебя. Когда еще найдешь такого хорошего партнера, чтобы сыграть дуэтом.

Холли вытерла слезы, приподнялась, смущенно прикрываясь простыней, и сердито посмотрела на него. Но не смогла сдержать удивленного:

– Саксофон?

– А почему бы нет? – пожал плечами Ньот. И добавил, подумав: – Мальчика мы заберем с собой. Ему тут не место. И мне понравилось с ним играть.

– Куда заберем?

Но он даже не подумал отвечать, а вместо этого сказал:

– Я вернусь к полуночи. Приблизительно. Подготовься. Оденься… – он рассеянно покосился на нее – Холли подтянула простыню повыше, – во что-нибудь… Для верховой езды.

– Что?!

– Захвати… У тебя должна быть такая штука для рукоделия…

– Иголки?

– Дорогуша, я думал, ты более сообразительна. Тебе нужно будет сплести привязи для Теней. Надеюсь, хоть это ты умеешь?

– Но…

– Ах да, у тебя было крайне скудное образование. Но уж это твоя бабушка должна была тебе показывать?

Холли, оскорбленная его пренебрежительным тоном, буркнула:

– Показывала. Во сне.

– Да какая разница, – махнул он рукой. Потом скептически оглядел ее с ног до головы – насколько это было возможно, учитывая простыню и одеяло. Недовольно нахмурился, пробормотал: – Оружия у тебя, конечно, никакого нет, но лучше и не надо… Ладно, дорогуша, не скучай. К полуночи приходи на сеновал… То есть на пустырь – я присмотрел тут один симпатичный, как выходишь, направо и за гаражи. Не опоздай, а то уедем без тебя.

И, даже не поинтересовавшись, все ли понятно, удалился, зачем-то прихватив с собой саксофон.

* * *

На пустыре, конечно же, никого не было. Дурацкие шутки, пробормотала себе под нос Холли, переминаясь с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться на пронизывающем осеннем ветру.

А потом ветер вдруг дунул сильнее, вбил в горло дыхание, надавал пощечин, завыл прямо в уши – стылой зимней вьюгой, волчьим воем, бряцанием железа, ржанием коней, человеческим и нечеловеческим хохотом. Холли приоткрыла зажмуренные от ветра глаза и вскрикнула. Вокруг нее кружились всадники. Грохотали копыта, ржали кони, мелькали лошадиные оскаленные морды, бледные лица, смеющиеся черепа в шлемах с алым огнем в глазницах, черные псы с ярко-зелеными глазами. Холли хотела попятиться и бежать, но не знала, куда: они были повсюду.

– Испугалась, дорогуша? – грохнуло ей в самое ухо – знакомой интонацией, но чужим громовым голосом.

Лицо, только отдаленно напоминающее красавчика Оски и балагура Ньота, – то, которое напугало Холли ночью в ее собственной квартире. Жесткое, суровое, с грубоватым подбородком и рельефными скулами, морщинами на обветренной коже, мясистым крючковатым носом и нахмуренными густыми бровями. Один глаз – цвета расплавленного золота, а во второй глазнице – ослепительно пылающий огонь. И крылатая огромная тень за широкими плечами.

– Сейчас я Бальейг, и Эйлуд, и Хертюр, и Драугадроттин, – сказал он, стараясь, видно, приглушить свой грохочущий голос, но не особенно преуспевая в этом. – По-другому никак нельзя, извини.

Он выпрямился, его огромный конь переступил с ноги на ногу – Холли почудилось, что там мелькнуло не две ноги, а куда больше. Впрочем, сейчас ей могло примерещиться все что угодно.

Развернувшись, Бальейг зычно гаркнул:

– Гуннар, прикрой кости, с нами дама!

И добавил что-то на незнакомом гортанном языке, что вызвало хохот среди жутких призрачных воинов.

А потом он протянул руку и втащил Холли на коня прямо перед собой так быстро, что она не успела даже ойкнуть. Вынул из-за пазухи знакомый Холли золотой саксофон, теперь казавшийся крохотным и слишком хрупким в огромной ладони. Некоторое время, хмурясь, смотрел на него, словно недоумевая, как он тут очутился. Хмыкнул, махнул рукой в сторону, будто окунул саксофон в пятно чернильной тьмы, жадно облизавшей его, как леденец, – и поднес к губам уже огромный, чуть потрескавшийся рог, украшенный золотой чеканкой.

Звук рога был такой пронзительный и гулкий, что Холли едва не оглохла. Видно, он впечатлил не только ее, потому что тут же все стихло – лай, вой, ржание, хохот и бряцание железа. Даже ветер присмирел и затаился.

А всадник, сидевший позади Холли, хрипло прокричал:

– Не щадите живых, не упускайте мертвых! Вперед!

И добавил опять что-то гортанное и непонятное. Воины вокруг него одобрительно и воодушевленно взвыли. Конь Бальейга поднялся на дыбы, Холли покачнулась, но крепкая рука сжала ее талию, не давая упасть.

И кони полетели.

Сначала они вроде бы бежали по земле, но потом стук копыт вдруг стих, и Холли увидела, что они уже перебирают ногами в воздухе. Она вцепилась испуганно в удерживающую ее руку, и Бальейг насмешливо хмыкнул ей в самое ухо. Свора черных псов летела впереди, подвывая и время от времени заливаясь лаем, и то, что под лапами пустота, кажется, ни капли их не смущало.

Пустырь остался позади и внизу, потом под копытами замелькали огни фонарей и светофоров, машины, дома, перекрестки. Собаки поднимались все выше, и конь Бальейга следом за ними. Остальные всадники неслись следом, на почтительном расстоянии.

Внизу блеснула черной лентой река, Бальейг качнул поводьями – Холли почувствовала движение его руки – и конь вдруг устремился вниз. Она тихо вскрикнула, но Бальейг успокаивающе сжал руку на ее талии и шепнул на ухо:

– Смотри.

Преодолев страх, она взглянула вниз внимательнее – и ахнула уже от восторга. Огни моста отражались и переливались в черной воде, мерцающая разноцветным лента из машин тянулась по нему и дальше по набережной, как новогодняя гирлянда. Дворец на набережной был похож на искусно вырезанную шкатулку с драгоценностями, светящимися через узкие окошки.

– Так и знал, что тебе понравится, – довольно сказал Бальейг, – специально сюда завернул, чтобы показать. Видишь, тут у них тоже бывает красиво, особенно если смотреть сверху и издалека… Ладно, потом как-нибудь еще полюбуешься. Нам пора.

И конь, повинуясь его руке, опять устремился вверх.

* * *

Когда они подлетели к поселку, Холли уже немного приноровилась к такому способу передвижения и даже вошла во вкус. Правда, смотреть сверху на лес, загородные дома и дачки было уже не так интересно, как на город. К тому же примерно на границе с городом от своры собак отделилась одна Тень, приблизилась к лошади Бальейга – и Холли узнала в ней Фреки.

С той минуты происходящее вообще стало казаться ей сном – одним из прежних кошмаров, но вдруг обернувшимся красивой сказкой, где могучий и добрый всадник везет ее по воздуху в длинное волшебное путешествие. Только лучше не оглядываться назад, чтобы не видеть его призрачных жутковатых спутников, будто оставшихся от того, прежнего кошмара. И не смотреть в его лицо, потому что то, что у него было вместо одного глаза, вызывало дрожь и ужас. Хотя второй глаз, золотой, был даже красив. Впрочем, в него тоже не стоило заглядываться – Холли помнила, как в прошлый раз ее чуть не затянула и не сожгла та огненная бездна.

Но настоящий кошмар еще был впереди.

– Если хочешь – зажмурься, – шепнул Бальейг, когда собаки и всадники спустились ниже и копыта опять застучали по земле. – В первый раз не обязательно на это смотреть. Ты ведь небось ничего не помнишь про Охоту? Успеешь еще привыкнуть.

«К чему это я привыкну?» – хотела спросить Холли. Но не успела. И зажмуриться не успела. А потом уже было не до того.

Кажется, она кричала, а может, даже визжала – особенно в тот момент, когда под копыта коня подкатилась оторванная окровавленная голова, а тот рассеянно – или, наоборот, прицельно – наступил на нее одним из копыт. Все-таки, кажется, у него было больше ног, чем положено, но Холли так и не смогла их пересчитать.

Пришла в себя Холли уже на земле – она даже стояла на своих, хотя и дрожащих ногах, перед ней был кто-то – кажется, тот самый Гуннар. Половина его лица выглядела нормально, а половина была голым блестящим черепом, в глазнице которого светился чуть жутковатый, но вполне человеческий глаз. Гуннар держал на руках потерявшую сознание Галю и спрашивал озабоченно:

– Она?

Холли кивнула, потому что говорить она не могла.

– Отлично, – одобрил Бальейг, хлопнул Гуннара по плечу так, что тот покачнулся и едва не выронил Галю. Но все же устоял и довольно улыбнулся, и от его улыбки – с половинками губ и половинкой зубастого желтоватого оскала – Холли замутило.

– Давай, дорогуша, – прогрохотал Бальейг, наклоняясь к Холли и сверкая огненным глазом, – отдохнула, теперь пора и тебе поработать.

Холли посмотрела на него с ужасом. Она абсолютно не чувствовала себя отдохнувшей. Скорее наоборот, хотела заползти куда-нибудь в тихое спокойное место, например в лесную чащу или клетку с тигром – только чтобы там не было оторванных голов, отрубленных топором рук и проткнутых копьем лиц, и хотя бы немного посидеть в тишине и безопасности.

– Ведите ей Зверей, – между тем деловито распорядился Бальейг, – только по очереди, не всех сразу. Дорогуша, ты захватила свой наборчик для вышивания, как я просил?

Холли кивнула и полезла во внутренний карман, вдруг испугавшись, что могла выронить Черный гребень где-нибудь во время этой безумной скачки.

Гребень был на месте. Холли сначала облегченно вздохнула, а потом подумала: лучше бы я его потеряла, потому что я понятия не имею, что мне делать. А все воины – или охотники – как раз столпились вокруг и с интересом смотрели на Холли, как будто у них не было других дел. Шли бы себе еще кого-нибудь убили, неужели больше никого не осталось?

Между тем к Холли подволокли первого Зверя – точнее, его упирающуюся Тень. Это было что-то среднее между волком и медведем – с телом скорее медвежьим, но головой волка. Он ревел – и странно, Холли слышала его глухой, вибрирующий рык, хотя обычно сами Тени не издавали звуков, – мотал огромной башкой, клацал зубами и бил передними лапами всех, кто подходил близко. Призрачные собаки подгоняли его, покусывая могучие ляжки и стараясь уворачиваться от ударов огромных лап и щелкающих челюстей. А пара охотников тыкала его в бока копьями, корректируя движение.

– Давай, дорогуша, – сказал Бальейг, склонившись к Холли – видно, чтобы подбодрить ее, собрался было хлопнуть по плечу, как Гуннара, но потом передумал.

– Что? – сердито прошипела Холли прямо ему в лицо, забыв даже испугаться огненного глаза. – Что я, по-твоему, должна делать?

– Ты ведь говорила, бабушка тебя учила? – озадаченно уточнил Бальейг, и его золотой глаз на несколько мгновений стал похож на обыкновенный, человеческий. Тот, который был у милашки Ньота, – о, как Холли сейчас по нему скучала!

– Мне однажды приснился сон, где она мне показывала, как делать привязь для Теней. Для обычных Теней… Вроде Фреки. И это было один раз! И во сне! – чуть не плача, уточнила Холли, косясь на охотников, которые, кажется, подступили еще ближе, внимательно прислушиваясь к диалогу. Интересно, если сейчас выяснится, что она им испортила всю рыбалку… то есть охоту – что они с ней сделают? Может, Бальейг не позволит им сделать ничего такого, вроде Холли была нужна ему еще для чего-то другого? Или Бальейгу на это плевать – в отличие от Ньота? Насколько они… совпадают хотя бы в своих желаниях?..

– Во сне – это нормально, – успокоил ее Бальейг. – Плохо, что один раз. И у тебя нет опыта на Зверях… Ладно, я в целом знаю теорию, подскажу тебе, что как.

– Знаешь что, раз ты такой умный, тогда сам и сделай, что надо, – обрадованная, что нашелся такой прекрасный выход, Холли быстро сунула ему Черный гребень, но Бальейг отшатнулся от него, как от ядовитой змеи, и заорал, переменившись в лице:

– Ты что задумала, женщина! Убить меня?!

Воины за его спиной возмущенно ухнули, Холли съежилась.

– Нет-нет, что ты, ничего такого, – испуганно забормотала она, – извини, если… Обидела тебя…

– Ладно, – смягчился Бальейг, с подозрением поглядывая на нее, – кажется, ты просто не понимаешь. Это ваши женские штучки – я их не могу касаться. В следующий раз думай, что говоришь, поняла?

– Конечно-конечно, – закивала Холли. И подумала: ничего себе сексист. Надо будет при случае обсудить это с Ньотом, пусть как-то на него повлияет.

Но теперь деваться было некуда. Лучше уж покончить с неприятным делом побыстрее, может, все как-то и обойдется, и Зверь ее не прибьет, поэтому Холли сказала:

– Ну ладно, давай, расскажи хотя бы теорию.

– Сперва причеши его.

– Что?! – Холли с ужасом покосилась на беснующегося медведеволка – и представила, как пытается сделать ему прическу.

– Понимаешь, для начала нужно убрать всю эту лишнюю память. Незачем им помнить, что они были людьми. От этого бывает одна тоска. Это-то ты умеешь? – с сомнением спросил он.

– Я видела, как это делала бабушка. С соседкой. Та очень тосковала по погибшему сыну. Бабушка не убирала память, просто немного смягчала боль. Но она сказала – не пробуй повторить, пока не научу, с памятью очень сложно работать, нужна ювелирная точность…

– Тут не надо ювелирно, – перебил ее Бальейг. – Просто убери ему память о прошлой жизни.

– Просто, – проворчала Холли, – с виду все просто…

Но странно, она уже сама с интересом приглядывалась к Зверю, прикидывая, как это можно сделать. Разбирая мысленно темные нити, клубящиеся у него над головой. Почему-то они стали особенно отчетливо видны, стоило ей поудобнее взять в руку Гребень…

Не очень осознавая, что делает, она шагнула к медведю – и он вдруг присмирел, стоило ей протянуть к нему руку. Потянулся к ней сам, и Холли увидела его печальные потерянные глаза. У Теней не бывает глаз, удивилась она. И осторожно зацепила крайним зубцом Гребня первую нить…

* * *

Они его боялись и ненавидели. С самого начала. Во-первых, не вовремя он появился. Такие, как он, всегда не вовремя, потому что приходят вместо умирающего, нежеланного. Мать его на аборт пойти побоялась, чтобы не узнали, да и ужасов ей нарассказывали про местную больничку. Так надеялась избавиться. Травки пила, с лестницы прыгала, в горячей воде сидела, чуть не сварилась. Проклинала своего нерожденного сына, сгинь, говорила, исчезни, чтоб тебя никогда не было. Он и сгинул, чувствительные они, человеческие дети, нежные. А перед смертью тосковал, плакал от одиночества и боли – тут Звереныш-то и пришел, на плач, жалко ему стало, да и любопытно.

Так и появился на свет – с самого начала ненужным и нежеланным. Нелюбимым. Мать глядела на него с неприязнью и брезгливостью. А потом и с опаской: почувствовала что-то не то. А еще бабка поймала совсем недетский тоскливый взгляд ребеночка, истово перекрестилась и пробормотала, отшатнувшись: «Подменили тебе младенчика-то, Люся». «Как подменили?! Кто?» – ужаснулась мать, тоже на всякий случай с опаской отступив от сына. «Дык нечистик, леший мабуть. Вишь, как зыркает, и не плачет-то по-человечьи, а скулит ровно волчонок. Ты его крапивой-то отстегай да на мороз вынеси, а коли не мороз, кипяточком прижги, не жалей, сразу видно, не наша кровь-то. А как он орать-то зачнет, настоящим родителям-то жалко его станет, тут и явятся, заберут подменыша, а тебе сынка обратно вернут. Давай, Люся, не боись, нагрей водички, а я звереныша покараулю…» «Да вы что такое говорите, мама», – пролепетала, побледнев, испуганная Люся. Кипятком-то она жечь младенчика не стала, не решилась, но потом, видно, жалела об этом, когда называла его ублюдком и проклятой тварью да лупила за всякую ерунду. Больно было и плохо. Тоскливо, тесно. Будто в тюрьме – в неуклюжем, слабом теле, среди злых чужаков. Сбежать хотелось, домой, на волю. А куда и как – не знал. В лес уходил, да какой тут лес, разве в нем спрячешься. Ловили, возвращали. Говорить по-ихнему неудобно, а по-другому они не понимали, да еще слабоумным дразнили, идиотом. Били. Один на один он всегда побеждал, но по-честному они не умели, всей стаей трусливо наваливались да исподтишка. Не умели они – ни драться от души, ни любить искренне. Научился притворяться, жить по их правилам. Только все одно – выть хотелось от тоски. Умереть хотел – стоял на крыше, пустота пятки лизала, а потом страх за горло взял – почуял, что в никуда дорога. Не приведет она домой.

Только иногда будто свет слабый мерещился – тогда шел на него, как завороженный, чуял, что тот свет может правильную дорогу указать. И обманывался. Снова и снова.

* * *

– Бедный ты, бедный, – сказала Холли, смахивая слезы одной рукой, а второй – сматывая потихоньку темные нити с Черного гребня. – Не нужно тебе это все помнить, – и погладила осторожно черного медведя по мохнатой макушке. Почесала за ухом, как домашнего кота, а тот зажмурился, будто и верно кот.

«Как же я до него дотронулась, – удивилась она запоздало, – он же Тень?»

Но удивляться было некогда, потому что, лишенный памяти, Зверь начал бледнеть, будто растворяться, и Холли поторопилась накинуть на него привязь из Тьмы, а то бы он ушел еще куда-нибудь, беспамятный, да опять заблудился бы. Ищи его снова, неизвестно где, в какой жизни.

С привязью все получилось еще проще. Наверное, потому, что Холли уже раньше тренировалась. Во сне, в другой, приснившейся жизни, но Бальейг сказал: какая разница. И, наверное, он был прав.

– Вот и славно, – резюмировал он, когда Холли привязала последнего Зверя и обессиленно присела на лавочку возле клумбы, надеясь наконец передохнуть.

– А теперь поторопимся, – бодро сказал он и махнул рукой, чтобы ему вели коня. – Что ты расселась? – удивленно обратился он к Холли. – Нужно теперь успеть с дверью до рассвета, а то привязи растают, Звери разбегутся и придется опять начинать все сначала.

– Что?! – возмущенно воскликнула Холли. – Сначала?!

– Я же говорю, надо поторопиться, – кивнул он. – Идем. Гуннар, неси вторую женщину, остальные, разберите Зверей.

– Подожди, – окликнула его Холли, поднимаясь с трудом: перед глазами все плыло и растворялось, и она уже не различала, где Тени, а где – настоящее. – Еще кое-что нужно сделать. Скажи мне, как освободить призраков?

Бальейг помедлил, внимательно изучая ее лицо, а потом предложил:

– Давай в другой раз за ними заедем?

Холли подмывало согласиться, уж очень ноги подкашивались, но она упрямо помотала головой:

– Они меня спасли, и я их не брошу. Им тут каждый лишний день – мучение.

Бальейг посмотрел на нее со странным выражением – не то с жалостью, не то с одобрением – и сказал:

– Ну, как хочешь. Только поаккуратнее со своим гребешком, а то ты уже сама прозрачная становишься. Гляди сама призраком не сделайся, с непривычки-то и не заметишь, как оно случится.

– Что? – удивилась Холли.

– Холли-Холле, – укоризненно покачал он головой, – никуда не годное все-таки у тебя было образование. Ничего не получается из Тьмы просто так. Она пуста и безвидна, пока ты не добавишь в нее свет. Свет своего сердца. Любви. Жизни. Этим ты обычно платишь, и сегодня ты уже заплатила довольно.

Холли посмотрела на него с испугом. А потом взглянула на свои руки – и ей показалось, что они правда будто просвечивают насквозь. Или это все же плывет в глазах?

– Ну что, может, все-таки в другой раз?

Холли зажмурилась и помотала головой. «Мне и так-то страшно. А потом я буду обдумывать его слова – и, возможно, вообще не решусь сюда вернуться».

– Ну как знаешь.

* * *

– Он тебя все-таки догнал… – глаза Ани блестели от слез, и это очень странно выглядело на призрачном лице.

– Гля, малявка вернулась! Ауф! Дай пять! Теперь точняк получится… Ой блин, ты еще живая, что ли? Но, знаешь, я что-то такое почувствовала… Ты меня коснулась? Коснулась, да?

– Ты правда живая? – недоверчиво спросила Аня, дотрагиваясь до лица Холли прохладной ладонью. – А зачем ты покрасилась?

– Я? – удивилась Холли.

– Да ладно, Нютка, гля какая няша!

– Блондинкой было лучше, – не согласилась Аня.

Холли ухватила прядь собранных в хвост волос, поднесла к глазам. Ахнула.

– А так че, не блондинка? Только белая. Топчик, мелкая! Тебе ваще идет. Нютка, ей бы еще твой сарафанчик, да ладно, я шучу!

– Дамы, – сказал Бальейг, тактично выждавший за дверью пару минут, – обсудите прически позже. Мы торопимся.

– Ой, – вскрикнула Аня и смущенно попыталась прикрыть ладошками голые плечи.

– Вау, ты где взяла такого суперского мена, мелкая?

– Я привела кавалерию, – усмехнулась Холли, – помнишь, я обещала?

– Собственно, дамы, мы за вами. Просим присоединиться к нашей кавалькаде, – и в слегка шутовском поклоне и приветливой улыбке Бальейга Холли вдруг почудился тот, самый первый, вальяжный красавчик Оски.

* * *

В этот раз им не понадобилась калитка, потому что они спустились в сад с неба.

– Давай, покажи место, – Бальейг почти тащил ее на руках. – Ага, так и знал, что где-то тут.

Он огляделся, задержав взгляд на ручье, покосился на его другую сторону.

– Я не смогу, – устало пробормотала Холли, – ты спятил, если думаешь, что у меня сейчас получится увидеть какую-то дверь. Четыре года назад я пробовала это по нескольку раз в день и в куда лучшем состоянии. И ничего не вышло. А тем более – ее открыть. Ха.

– Да, состояние у тебя так себе, – согласился он, наконец останавливаясь. – А ведь я предупреждал, что нужно знать меру в общении с призраками.

Он устало вздохнул, подцепил узловатым пальцем подбородок Холли, пристально и вроде как недовольно разглядывая ее лицо. Его пылающий золотом глаз – и тот, второй, вместо которого был просто провал в огненную бездну, – оказались совсем близко, и Холли завороженно уставилась в них. Странно, они больше не пугали ее, только притягивали. Она почувствовала себя мотыльком, который летит на огонь, не имея никаких сил сопротивляться манящему притягательному зову. Наверное, поэтому она не сразу заметила, что твердые обветренные губы прижались к ее губам. Поцелуй оказался удивительно нежным, совершенно не подходящим к суровому теперешнему облику Бальейга. Холли сперва оцепенела от неожиданности, а потом вдруг с изумлением заметила, что отвечает ему с жадностью и пылом. Будто только и мечтала о том, чтобы он поцеловал ее. И, поняв это, она испуганно отпрянула.

– А я-то думал, что нравлюсь тебе немного больше, дорогуша.

– Ньот? – изумленно спросила она. – Ньот!

– Как мило, что ты скучала, – улыбнулся он.

– Ну… Ты просто немного лучше, чем тот варвар с копьем…

– Дорогуша, не забывай, что это в каком-то смысле тоже я....

– Но ты… Зачем? – оттолкнув его, Холли отступила. Ей захотелось расплакаться – она и сама не могла понять, почему. То ли оттого, что он так легко ее отпустил, то ли оттого, что улыбался так безмятежно, будто ничего и не произошло.

– Это было исключительно в медицинских целях, – заявил он, усмехаясь. – Реанимационное мероприятие.

– Что?!

– Ты бы видела, какая ты была прозрачная. Просто таяла в моих руках. И что печально, дорогуша, в буквальном смысле.

– И ты хочешь сказать, это способ…

– Ну, посмотри, как ты взбодрилась. Румянец появился. И практически не просвечиваешь. Волосы, конечно, у тебя теперь так и останутся белыми, тут уж ничего не поделать. Но так и нужно. И тебе так, кстати, больше идет. Так что зря сомневаешься – отличный способ. Некоторые специалисты, случалось, и мертвых так оживляли, правда, на твоем месте я бы до этого не доводил, шансы не стопроцентные. Ладно, давай не отвлекаться. Гляди, уже скоро рассвет.

Холли вздохнула.

– Я не смогу открыть эту дверь, Ньот. Правда.

– Я помогу. Я умею открывать любые двери, дорогуша. Ты просто мне ее покажи. У меня полно имен, хоть какое-то да подойдет для этой двери.

– Ты думаешь, это так просто? Бабушка говорила, мы потеряли проход на Другую сторону очень давно. И с тех пор не можем его открыть.

– Это потому, что мы забыли, кто мы. И зачем здесь, – тихо сказал он. – Дикая Охота. Знаешь, что это?

– Бабушка говорила, что когда-то мы охотились на Зверей. Убивали их. Они это помнят и теперь мстят нам.

Он покачал головой.

– Охотились. Но не для того, чтобы убить. А чтобы вернуть домой. Понимаешь, когда миры слишком разные, между ними нужна граница. И проход возможен только тогда, когда за ним внимательно следят… Возвращают беглецов – или тех, кто заблудился. Чужаков из другого мира. Когда-то мы следили за этим. Звери с Другой стороны не должны жить среди людей. Не только потому, что Звери опасны, но и потому, что им самим плохо, неуютно, тесно в человеческой шкуре. Они начинают вырываться. В сущности, они сами хотят вернуться, но не всегда это осознают. Поэтому происходят всякие неприятности. Мы находили их и возвращали. Но в какой-то момент все сломалось. Мы забыли, кто мы и для чего. Видишь ли, когда долго живешь чужой жизнью и в чужом мире, иногда увлекаешься, постепенно начинаешь верить, что она твоя. Что нет никакой Другой стороны. И ты забываешь, кто ты на самом деле и зачем. Проход остался без защиты и закрылся. Граница защитила сама себя. И он не откроется просто так.

– Поэтому ты привел Зверей, которых нужно вернуть обратно?

– Нам всем нужно вернуться, Холли-Холле. Не пробовать открывать двери поодиночке, а сделать это вместе. Я пытался объяснить это твоей бабушке, но она слишком боялась Зверей, чтобы поверить мне. Послушай, что я тебе сейчас скажу. Твоя бабушка никогда бы не смогла сделать то, что ты сделала сегодня. Она и близко не подошла бы к Зверям. И тем более, она не стала бы их жалеть. Ты – не она, Холли-Холле. Ты сможешь увидеть эту Дверь. Потому что ты сейчас понимаешь, зачем она нужна.

Холли думала о его словах.

О Гале, которая до сих пор не пришла в себя. О Гоше-человеке, который умер, защищая ее. О его Звере, который до сих пор не отходил от Гали, вился вокруг черной печальной Тенью.

«Ему не нужна привязь, – сказала она Бальейгу, – и память его я трогать не буду, даже не проси».

«Я и не думал, – ответил он, пожав плечами, – прочнее любви еще не придумали привязей. Но учти, что он все равно не сможет остаться так. Он должен будет уйти, а потом, когда вернется, будет пытаться найти ее снова – и не найдет. И его тоска будет в два раза сильнее – и по потерянному дому, и по любви».

«И что делать?»

«Открой Дверь. За ней все может повернуться по-другому. Для них обоих».

О безымянном Звере с тенью медведя. Который заблудился и так и не смог найти дорогу домой. И не сможет, если Холли не поможет ему.

О других таких же, как он, – потерявшихся в чужом, неуютном мире. Ксанке и Ане. Бабушкиной подруге, которая забыла, кто она такая, но, наверное, все равно вспоминала иногда, просыпаясь в слезах и пытаясь удержать в памяти сны о забытом прошлом и себе самой – настоящей. О папе, который тоже почти все забыл, но продолжал искать дорогу на Другую сторону – по-своему, в музыке.

О Тиме и его музыке – той, где ручей превращается в реку.

И смотрела так, как учила ее бабушка. Чтобы увидеть, как это происходит. Как Черный ручей превращается в реку.

…Реку со страшной черной водой, отнимающей память. С благословенной водой, лишающей боли. Потому что память о жизни на Другой стороне, на которую тебе больше никогда не вернуться, – это отрава, которая сжигает кровь, не дает покоя, сна и даже слабой надежды на счастье.

…Реку с серебряной и летучей водой, которая льется между бабушкиных пальцев, пока бабушка расчесывает лунный свет Хрустальным гребнем до ярких серебряных искр. Выпьешь глоток этой воды – и не забываешь, а наоборот, вспоминаешь все, что забыл и всю жизнь хотел вспомнить, но никак не мог, только ухватывал бестолковые обрывки из ускользающих прекрасных снов. Лунный свет льется этой чудесной водой, и надо теперь только смешать его с бабушкиной песней, летним ветром, шелестом деревьев в саду и запахом жасмина. И вуаля – пей сколько угодно, пока не утолишь жажду, иссушившую усталое горло в этом печальном мире, где можно только кое-как ориентироваться, но не жить. Не торопись, времени полно, и лунного света, тебе точно хватит, и все теперь будет хорошо, с этого самого момента – и дальше, навсегда. Потому что никто не умер и больше не умрет, смерти нет – только река, просто нужно правильно на нее посмотреть, чтобы она стала не черной, а серебряной. Просто надо увидеть и открыть дверь из лунного света на Другую сторону. Проще простого, протяни руку и открой, пока играет папина музыка, звенят хрустальные колокольчики и течет серебряная река между бабушкиных пальцев…

…В реку с прозрачной водой, которая сияет под солнцем и переливается так, будто ее дно выложено алмазами, радужными надеждами, сверкающими чудесами – бери, сколько тебе надо, зачерпывай горстями – и все исполнится, самое лучшее будущее, которое ты придумал… И прошлое… прошлое тоже сделается таким, как нужно, потому что если исполнять невероятные желания – так все сразу…

Потому что вода – это просто вода. И ее цвет – в глазах того, кто на нее смотрит.