Каэль вошёл — и остановился.

Смотрел на нас обеих. На Лиру посреди комнаты. На меня у стены. На свечи которые горели слишком высоко и слишком ярко.

Я не двигалась.

Потому что я это сделала — стояло у меня в голове. Тихий голос Лиры. Одним уголком рта.

Она убила Эвелин.

И стоит передо мной — и уже переключается, я вижу как это происходит за долю секунды. Плечи опускаются. Глаза теплеют. Уголки губ — вверх, мягко, чуть устало.

Нежная фиалка. Готова.

— Каэль, — сказала она. Тихо. С облегчением — как будто только его и ждала. — Я рада что ты пришёл. Мы с Эвелин хорошо поговорили. Я думаю нам всем нужно время.

Каэль смотрел на неё секунду.

Потом — на меня.

Каэль

Он не понимал что здесь произошло.

Лира стояла посреди комнаты — мягкая, чуть усталая, с той улыбкой которую он знал двенадцать лет. Надёжная. Настоящая. Лира никогда не притворялась — не умела, не хотела. Это было одно из немногих качеств которые он ценил безоговорочно.

Но свечи горели слишком высоко.

И Эвелин стояла у стены с таким лицом — он не мог его прочитать. За два года он научился читать каждое её выражение. Холодное торжество когда побеждала. Тихую злость когда проигрывала. Расчёт — всегда расчёт под всем остальным.

Сейчас — ничего из этого.

Она стояла в простом платье, волосы чуть растрепались — и смотрела на него. Прямо, без страха, с чем-то в глазах что он не мог назвать.

Что происходит с тобой, — подумал он. — Что происходит с тобой уже третьи сутки.

Он знал что она красива. Знал это два года — как знают факт, как знают что небо серое. Без последствий.

Сейчас что-то изменилось. Она стояла в неровном свете вспыхнувших свечей и была — живой. Настоящей. Без той ледяной брони которую носила всегда.

Ловушка, — сказал он себе немедленно. — Новая тактика. Не ведись.

Но взгляд всё равно задержался — на секунду дольше чем нужно. На линии шеи. На тёмных волосах.

Он убрал взгляд.

— Лира, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.

Саша

Лира повернулась ко мне — с той же мягкой улыбкой. И в этот момент пока Каэль смотрел в сторону — сделала маленькое движение. Быстрое, почти незаметное. Рука скользнула к моей — и что-то оказалось у меня в ладони. Маленькое. Сложенное.

Я не успела даже понять что именно.

Лира уже отступила — с той же улыбкой, с той же мягкостью. Светлые волосы, серые глаза, перевязанная рука чуть на весу. Нежная фиалка. Ни единого шва.

— Я рада что мы поговорили, Эвелин. Правда.

— Я тоже, — сказала я.

Голос вышел ровным. Я сама удивилась.

Лира посмотрела на меня последний раз — быстро, проверяя. Убедилась что я держу то что она передала. Что понимаю.

Потом повернулась к Каэлю — и снова стала нежной фиалкой, полностью.

— Каэль. Проводишь меня? Рука болит немного.

Он смотрел на меня ещё секунду — тёмные волосы, резкий профиль, янтарь в глазах который я уже научилась читать. Потом кивнул.

Они вышли.

Дверь закрылась.

Я разжала кулак.

Записка — маленькая, тонкая бумага, ровный почерк. Развернула.

Письма отца в тайнике под восточной башней. Только ты можешь его открыть — он закрыт твоей магией. Я пыталась. Не смогла. Найди и уничтожь до приёма. Или я расскажу Каэлю всё что знаю о том кто ты теперь такая.

Я дочитала до конца.

И бумага в моих руках начала темнеть — медленно, от краёв к центру. Не горела — именно темнела, растворялась. Через секунду от записки осталась горстка тёмной пыли которая рассыпалась сама — лёгкая, как дым.

Я смотрела на пустую ладонь.

Вот так значит. Никаких улик. Только то что у меня в голове.

Письма отца. Тайник. Только ты можешь открыть.

Значит Лира знает о тайнике но не может добраться. Пыталась. Не смогла. Ей нужна я — в теле Эвелин, с её магией, с её кровью.

Значит я ей нужна, — поняла я. — Значит к Каэлю она не побежит раньше времени. Это меняет расклад.

Немного. Но меняет.

Свечи мигнули — все три разом. Потом погасли.

Я осталась в темноте.

Нормально, — сказала я себе. — Всё нормально.

Это была ложь. Но иногда ложь себе — единственное что держит прямо.

Ночью замок дышал по-другому.

Днём он был просто большим и холодным — камень, ткань, дерево. Ночью становился живым. Скрипел, гудел сквозняками в щелях, тени от редких факелов ползли по стенам длинно и неровно. Где-то капала вода. Где-то далеко звенело железо — охрана на стенах.

Я шла.

Не думала куда — просто шла. И именно в этом было что-то странное — ноги знали дорогу. Не я. Тело знало. Та самая чужая память которая иногда всплывала помимо воли — как язык понимался сам, как руки знали как держать кубок. Сейчас — ноги несли сами. По коридору, по лестнице, в сторону восточного крыла.

Спасибо, Эвелин, — подумала я. — Третий раз за всё время.

Восточная башня. Длинный коридор с низким потолком, узкая лестница вниз — крутая, каменная, без перил. Я спустилась медленно, держась за холодную стену. Темно — взяла свечу, маленькую, почти не давала света. Только круг тепла вокруг руки.

Внизу была комната. Маленькая, сырая, с низким потолком. Пахло старым камнем и чем-то деревянным. У дальней стены — каменный выступ, ровный, неприметный. Тело знало куда идти — я подошла, протянула руку.

Нашла зазор.

Рука вошла — и стена отозвалась. Тёплая, живая — как будто узнала. Знакомое ощущение, то самое что снизу вверх по ладоням, только мягче. Не разряд — почти объятие. Магия узнала кровь.

Камень подался.

Шкатулка — деревянная, потемневшая от времени, с бронзовыми уголками. Внутри — письма. Много, перевязанные тонким шнуром, сверху королевская печать.

Я читала долго.

И чем дальше читала — тем холоднее становилось в этой маленькой сырой комнате под восточной башней.

Лорд Серен писал королю. Про Эвелин, про её магию. Про то что хаотичная магия проснулась не случайно. Про печать которая слабеет — древнюю, поставленную ещё первыми драконами. Про то что держит что-то запертым — что именно, в письмах было написано обтекаемо. Что-то старое. Что-то опасное.

Для укрепления печати нужны двое — носитель хаотичной магии и дракон. Их силы вместе дают то чего не может ни одна из них по отдельности. Прошу вас устроить брак.

Не король придумал свадьбу, — поняла я. — Отец Эвелин попросил. Сам. Ради печати. Ради того чтобы остановить что-то что рвётся наружу.

Ответ короля — сухой, точный, без лишних слов. Брак будет устроен. Однако то что вы узнали остаётся между нами. Ваша опала — предупреждение. Не провоцируйте меня на большее.

Вот почему опала, — поняла я. — Знал слишком много. Король дал ему свадьбу — и заткнул рот. Опалой.

Последнее письмо — без даты. Почерк другой. Торопливый, неровный, как будто писали в спешке или в страхе.

Эвелин.

Я замерла.

Если ты читаешь это — значит я не успел предупредить тебя лично. Лира знает про печать. Она приходила, спрашивала. Я не сказал. Но она умеет находить ответы сама — ты знаешь это лучше меня. Береги себя. Береги магию. Не доверяй никому в замке — кроме дракона. Только он может помочь укрепить печать. Только вместе. Это единственный способ.

Отец.

Свеча в моей руке мигнула.

Я стояла в темноте и держала письмо отца мёртвой женщины — женщины чьё тело я занимала, чью жизнь проживала — и что-то внутри сжималось так что было больно дышать.

Он писал ей. Предупреждал. Не успел.

И она умерла.

Лира убила её. Потому что Эвелин узнала. Потому что Лира хотела Каэля — и силу которую даёт близость к дракону. Убила — и думала что всё кончено.

Но магия не умерла. Выжила. Притянула другую душу.

Меня.

Случайно?

Я не знала ответа.

Сложила письма обратно. Закрыла шкатулку.

Уничтожить — как требовала Лира. Значит она получает то что хочет. Значит доказательства исчезают. Значит она в безопасности навсегда. А я — в её руках.

Не уничтожить — шантаж продолжается.

Или — третий вариант.

Я спрятала шкатулку обратно в нишу. Камень закрылся — тихо, послушно.

Пусть лежит. До приёма Лира не проверит. А у меня будет время подумать.

Береги себя, — написал отец Эвелин. — Не доверяй никому — кроме дракона.

Кроме дракона.

Я поднялась по лестнице. Вышла в коридор.

И столкнулась с Каэлем.

Он стоял прямо у выхода — в темноте, без факела, без камзола. Простая тёмная рубашка, рукава закатаны до локтя, ворот открыт. В неровном свете далёкого факела было видно линию плеч — широких, настоящих, не парадных. Руки — сильные, загорелые, со старым шрамом на правом предплечье который я видела впервые.

Янтарь в глазах в ночном коридоре светился отчётливее чем днём — живой, тёплый. Как угли.

Вот это некстати, — подумала я. — Очень некстати.

— Эвелин, — сказал он. Тихо. — Что ты делаешь под восточной башней в два часа ночи.

— Не спалось.

— Под восточной башней.

— Я гуляла.

— Гуляла, — повторил он. С такой интонацией.

— Да.

Он сделал шаг вперёд.

Один — и расстояние между нами стало слишком маленьким. Я почувствовала тепло от него — живое, драконье, острее чем днём. Как будто в темноте и тишине между нами не было ни камзола ни придворного этикета ни злости которая обычно служила нам обоим щитом.

Только коридор. Ночь. Свеча в моей руке которая почти догорела.

Пункт четвёртый, — сказала я себе. — Обязательный.

— Ты пыталась открыть тайник, — сказал он. Не спрашивал.

— И открыла.

Что-то изменилось в его лице.

— Ты смогла.

— Да. Магия узнала кровь.

Он молчал секунду. Смотрел на меня — внимательно, серьёзно. В янтарных глазах что-то менялось.

— Что там, — спросил он.

— Письма. Моего отца. И ответы короля.

— Про печать.

— Про печать.

Пауза. Длинная.

— Ты читала.

— Всё.

Янтарь в его глазах — уже не тихий. Горел.

— И?

— И мне нужно чтобы ты объяснил мне что такое печать, — сказала я. — По-настоящему. Не отделывайся.

Каэль

Она стояла перед ним в темноте и требовала объяснений.

Требовала.

Он смотрел на неё.

Свеча в её руке почти догорела — крохотный огонёк бросал свет снизу вверх. По линии скул — высоких, точёных. По шее — длинной, открытой, без украшений. По губам — он заметил это против воли, губы были чуть сжаты от напряжения, и от этого ещё более —

Стоп, — сказал он себе.

Волосы распущены — тёмные, густые, до лопаток. Одна прядь упала на щеку. Она не убрала.

Каэль за двадцать лет командования научился не замечать. Замечать — и немедленно убирать. Красота это не информация. Красота это отвлечение.

Но она стояла в темноте с догорающей свечой и смотрела на него своими фиолетово-серыми глазами — прямо, без страха, с чем-то живым в глубине — и он замечал. Замечал и не мог убрать.

Два года он смотрел на неё и видел врага.

Расчётливого, холодного, опасного врага. Это было понятно. Это было удобно.

Сейчас перед ним стояла женщина — живая, настоящая, без брони. Которая только что прочитала письма отца и явно была потрясена хотя старательно это скрывала. Которая смотрела на него и требовала правды.

Это ловушка, — сказал он себе. Привычно. Автоматически.

Но что-то внутри — маленькое, раздражающее — усомнилось.

— Каэль, — сказала она терпеливо. — Печать.

— Это не разговор для коридора в два часа ночи, — сказал он.

— А для чего?

— Иди спать, Эвелин.

— Каэль —

— Иди спать, — повторил он. И добавил — против воли, почти беззвучно: — Пожалуйста.

Она смотрела на него секунду.

Пожалуйста. Он сам не понял как это вырвалось. Он не просил. Никогда. Это было не его слово — никогда не было.

— Хорошо, — сказала она.

Повернулась. Пошла.

— Эвелин.

Остановилась. Не обернулась.

— Письма не трогай, — сказал он. — Никто не должен знать что ты их читала. Никто.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал он тихо. — Пока не понимаешь. Но скоро поймёшь.

Она стояла спиной к нему — прямая спина, тёмные волосы, линия плеч под тонкой тканью. Потом:

— Спокойной ночи, Каэль.

И пошла по коридору. Не быстро, не медленно. Ровно.

Он смотрел ей вслед.

Не смотри, — сказал он себе.

Смотрел.

Пока она не завернула за угол.

Потом повернулся к окну. Стоял и смотрел во двор — тёмный, пустой — и думал о том что она прочитала письма и теперь знает про печать и это опасно.

И ещё думал про прядь волос на щеке.

И про то что свеча освещала её шею именно так.

И про то что слово пожалуйста вырвалось само.

Возьми себя в руки, — сказал он себе.

И не смог.

Саша

Я завернула за угол.

Прислонилась спиной к стене.

Стояла и слушала как стихают его шаги в коридоре. Долго не уходил — я чувствовала это каким-то новым чувством которого раньше не было. Или было — просто я не обращала внимания.

Пункт четвёртый, — напомнила я себе. — Обязательный. Очень обязательный.

Он твой муж которого ты не выбирала. Он думает что ты чудовище. Он доверяет Лире которая убила Эвелин. У тебя есть дела поважнее — печать, письма, шантаж, приём завтра.

Завтра.

Я выдохнула.

Завтра — малый приём при дворе. Двор ждёт Эвелин-злодейку. Получит меня.

Нормально, — сказала я себе. — Справлялась и не с таким.

Это была правда. Почти.

Утро пришло серое и холодное.

Мира помогла одеться — что-то тёмно-синее, с серебряной вышивкой, тяжёлое. Несколько слоёв, шнуровка сзади, рукава которые надо было специально укладывать.

— Как Эвелин обычно держалась на приёмах? — спросила я пока Мира возилась со шнурами.

Долгая пауза.

— Прямо, миледи. Очень прямо. Никогда не улыбалась первой. Никогда не подходила сама.

— А люди её боялись или ненавидели?

— И то и другое, миледи, — сказала Мира тихо. — Обычно одновременно.

Хорошее наследство.

— Понятно, — сказала я.

Посмотрела в зеркало.

Чужое лицо смотрело в ответ — серьёзное, прямое. Фиолетово-серые глаза, тёмные волосы убраны высоко, несколько прядей у висков. Синее платье делало её — меня — похожей на что-то острое и опасное.

Ладно, — сказала я отражению. — Сыграем.

Приёмный зал был полон.

Я это поняла раньше чем вошла — по гулу голосов за дверями. Живой, плотный гул. Десятки людей. Может сотня.

Двери открылись.

Гул стих.

Я шла через зал и чувствовала взгляды — физически, как давление. Со всех сторон, одновременно. Придворные расступались — не из вежливости. Из привычки. Из рефлекса.

Вот как, — подумала я. — Вот что значит репутация.

Кто-то поклонился — быстро, механически. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то что-то шепнул соседу.

Я шла прямо. Не улыбалась — Мира сказала что Эвелин никогда не улыбалась первой. Смотрела прямо — своими фиолетово-серыми глазами которые, судя по реакции зала, действительно производили впечатление.

Хорошие глаза, Эвелин, — подумала я. — Спасибо.

— Герцогиня.

Я остановилась.

Молодой мужчина — лет тридцати, светловолосый, в зелёном камзоле с золотым шитьём. Смотрел на меня с тем особым выражением которое я уже научилась читать — ожидание неприятности плюс попытка казаться смелым.

— Лорд Вейн, — сказал он. Поклонился. — Рад видеть вас в добром здравии после... недавних событий.

Недавних событий. Изящно.

— Благодарю, — сказала я.

Он явно ожидал чего-то другого. Колкости. Холодного взгляда. Чего угодно острого.

— Как ваша семья? — спросила я.

Пауза.

Он смотрел на меня так, как будто я заговорила на другом языке.

— Простите?

— Семья, — повторила я. — У вас же есть дети, насколько я помню. Двое?

— Трое, — произнёс он осторожно. — Миледи.

— Трое, — сказала я. — Хорошо.

И пошла дальше.

За спиной — тишина. Потом тихий голос кого-то рядом с лордом Вейном:

— Что это было?

Я почти улыбнулась.

Вот так и будем работать.

Каэль

Он стоял у колонны в дальнем конце зала.

Наблюдал.

Это была его позиция на любом приёме — дальний угол, хороший обзор, спиной к стене. Видеть всех. Чтобы никто не мог подойти незаметно.

Эвелин вошла — и зал замер. Это было привычно. Зал всегда замирал когда она входила — из страха, из любопытства, из предвкушения неприятностей.

Каэль наблюдал.

И понимал что сегодня — что-то не так.

Она шла через зал — прямая спина, поднятая голова, тёмно-синее платье которое двигалось правильно. Всё было правильно — внешне. Но что-то было другим. Что-то в том как она смотрела на людей — не сквозь них, как обычно. На них. По-настоящему.

Лорд Вейн остановил её.

Каэль напрягся — Вейн умел провоцировать, делал это с удовольствием. Ждал реакции Эвелин. Обычно она отвечала так что Вейн потом неделю зализывал раны.

Она спросила про его детей.

Каэль едва не потерял нить.

Про детей, — повторил он. — Эвелин спросила Вейна про детей.

Вейн стоял с видом человека которого ударили мягкой подушкой вместо меча и который не знает как на это реагировать.

Эвелин пошла дальше.

Каэль смотрел на неё — как она движется сквозь толпу. Синее платье, тёмные волосы, прямая спина. Люди расступались. Некоторые провожали взглядом дольше чем нужно — и он их понимал.

Она была красивой. Это он знал два года.

Но сегодня — в этом зале, в этом свете, с этим выражением лица которое он не мог прочитать — она была чем-то большим чем просто красивой. Она была —

Стоп.

— Каэль.

Он обернулся.

Лира. Подошла тихо — мягкая улыбка, перевязанная рука чуть на весу. Встала рядом.

— Она странно себя ведёт, — сказала Лира тихо. Без обвинения — просто наблюдение. — Ты видишь?

— Вижу.

— Это беспокоит меня. — Лира смотрела на Эвелин в толпе. — Каэль. Она что-то задумала. Я чувствую.

Он молчал.

Смотрел как Эвелин останавливается у группы придворных — женщины, три или четыре. Ждал холодного взгляда, острого слова. Обычного.

Эвелин что-то сказала. Женщины переглянулись. Одна засмеялась — коротко, удивлённо, как человек который не ожидал что засмеётся.

Она их рассмешила, — понял Каэль. — Эвелин рассмешила придворных дам.

— Каэль, — повторила Лира тихо. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказал он.

Но смотрел на жену.

Саша

Придворные дамы смотрели на меня с таким выражением — ожидание удара. Три пары глаз, три улыбки которые были скорее оскалом.

— Герцогиня, — сказала старшая — дама лет пятидесяти в бордовом, с жемчугом. — Как вы себя чувствуете после болезни?

Болезнь. Значит так это назвали.

— Прекрасно, — сказала я. — Хотя должна признать — потеря сознания помогает переосмыслить приоритеты.

Она моргнула.

— В каком смысле?

— В самом прямом, — сказала я. — Лежишь на полу, смотришь в потолок и думаешь — зачем я вообще тратила время на людей которые мне неприятны.

Пауза.

— И к какому выводу вы пришли? — осторожно спросила вторая — молодая, рыжеватая, с веснушками.

— К очевидному, — сказала я. — Не стоит.

Рыжеватая засмеялась — коротко, удивлённо. Сразу прикрыла рот рукой.

Я пошла дальше.

Зал гудел — уже по-другому. Не настороженно. Растерянно.

Хорошо, — думала я. — Пусть не знают чего ждать. Это лучше чем бояться.

— Герцогиня.

Этот голос был другим.

Я обернулась.

Мужчина лет сорока — высокий, с тёмными с проседью волосами, в камзоле цвета антрацита. Красивый — не так как Каэль, по-другому. Мягче. С такой улыбкой которая могла означать всё что угодно.

Смотрел на меня с интересом — живым, настоящим. Без страха. Без ожидания удара.

Кто это, — подумала я.

— Дариан, — сказал он. И чуть наклонил голову — не поклон, скорее приветствие между равными. — Не ожидал видеть вас сегодня в таком... настроении.

— В каком настроении?

— Человеческом, — сказал он. С улыбкой.

Дариан, — вспомнила я. — Лучший друг Каэля. Единственный кому тот полностью доверяет. Циничный красавец которому по виду всё равно на всё.

— Это комплимент? — спросила я.

— Это наблюдение, — сказал он. — Хотя если хотите — можем считать комплиментом.

Я смотрела на него.

Мира говорила — Дариан говорит с подтекстом. Никогда не говорит прямо.

— Вы наблюдательны, — сказала я.

— Это мой единственный талант, — согласился он. И добавил тише — почти небрежно, как что-то незначительное: — Каэль смотрит на вас уже двадцать минут. На случай если вам интересно.

Я не обернулась.

— Мне не интересно, — сказала я.

— Конечно, — сказал Дариан. С той же улыбкой. — Конечно не интересно.

Он поклонился — изящно, с удовольствием — и отошёл.

Я стояла и не оборачивалась.

Двадцать минут, — сказала я себе. — Это ничего не значит. Он за всеми наблюдает. Он командующий. Это его работа.

Пункт четвёртый.

Обязательный.

В другом конце зала — я всё-таки обернулась. Не специально. Просто так вышло.

Каэль стоял у колонны. Высокий, тёмный, в тёмно-сером камзоле. Смотрел на меня.

Наши взгляды встретились.

Он не отвёл.

Я не отвела.

Секунду. Две. Три.

Потом рядом с ним появилась Лира — мягкая, светлая, с той улыбкой. Что-то сказала ему. Он наконец отвёл взгляд.

Я тоже.

Пункт четвёртый, — напомнила я себе. Очень. Обязательный.

Дариан отошёл.

Я двинулась дальше — и краем сознания отметила что люди расступаются заранее. Ещё до того как я подхожу близко — просто видят и отступают на шаг. Отводят взгляд. Кто-то разворачивается и уходит в другую сторону с таким видом будто всегда собирался именно туда.

Вот как работает репутация, — подумала я. — Даже ходить удобно.

У колонны стояла молодая женщина — лет двадцати пяти, в золотистом платье, с тёмными кудрями. Смотрела куда-то в сторону, явно нервничала. Я проходила мимо — и она шагнула назад, прямо мне навстречу. Мы столкнулись плечами.

— Простите, — сказала она автоматически. И тут же подняла глаза — увидела меня — и побледнела.

Я машинально схватила её за руку чтобы она не упала.

И вспышка — резкая, как удар.

Не комната. Не зал.

Другое место — та же колонна, но другое время. Эвелин стояла перед этой же женщиной — только та была в другом платье, волосы распущены. Плакала. Говорила что-то — быстро, сбивчиво, просила. О чём — я не разобрала. Эвелин слушала. Потом сказала — тихо, холодно, несколько слов. Я не услышала. Но видела как женщина замолчала — резко, как от пощёчины. Как развернулась и ушла.

И видела лицо Эвелин — спокойное, равнодушное.

Вспышка погасла.

Я стояла в зале и держала незнакомую женщину за руку.

Она смотрела на меня. В её глазах был страх. И что-то ещё — старая боль, узнаваемая.

Я отпустила руку.

— Всё в порядке? — спросила я.

Она моргнула.

— Да, миледи, — произнесла она тихо. — Простите что помешала.

— Вы не помешали.

Она смотрела на меня ещё секунду — с таким выражением. Растерянным. Как будто ждала чего-то другого и не понимала почему его нет.

Потом быстро отошла.

Я смотрела ей вслед.

Эвелин, — подумала я. — Что ты ей сказала. Что ты вообще говорила людям.

Не узнаю. Вспышка дала картинку — не слова. Только лицо женщины которая получила удар и ушла молча. И равнодушие Эвелин которое было хуже любой злости.

Понятно, — подумала я. — Теперь понятно почему расступаются.