Утром я проснулась с мыслью что ничего не было.

Хорошая мысль. Разумная. Я держала её минуты три — пока Мира помогала со шнуровкой тёмно-синего платья с серебряными манжетами, пока смотрела в зеркало на чужое лицо с фиолетово-серыми глазами которые смотрели на меня с выражением ты сама знаешь что было.

Потом вспомнила его руки на талии.

Его губы.

Магию которая взорвала свечи и пыль с потолка.

Рэна с яблоком в дверях.

Мысль о том что ничего не было — улетела.

— Мира, — сказала я.

— Миледи? — Мира затягивала последний шнур, аккуратно, методично.

— Что у нас на завтрак.

Мира посмотрела на моё отражение в зеркале. С таким выражением — понимающим, тактичным, ничего не говорящим вслух.

— Хлеб и горьковский корень, миледи.

— Замечательно, — сказала я. — Отлично. Прекрасно.

Соберись, — сказала я себе. — Один поцелуй. Люди целуются и потом нормально завтракают. Ничего особенного.

Его голос — Саша — тихий, тёплый, почти беззвучный.

Ничего особенного. Совсем.

За завтраком он уже сидел.

Конечно сидел — он всегда приходил первым. В тёмно-сером камзоле с серебряными застёжками, документы перед ним, волосы как всегда чуть не так. Поднял голову когда я вошла.

И посмотрел.

Не как обычно — не коротко, оценивающе. Медленнее. Дольше. С таким выражением от которого у меня немедленно захотелось развернуться и уйти обратно в спальню.

Я не развернулась. Прошла к столу. Села напротив. Взяла хлеб.

Он взял кувшин.

Налил мне горьковского корня — сам, без слуги, молча поставил передо мной. Как будто так и надо. Как будто он каждое утро наливает мне кружку.

Я смотрела на кружку.

Потом на него.

Он уже смотрел в документы — или делал вид. Линия его щеки в утреннем свете была чёткой, резкой. Шрам на предплечье белеет под манжетой.

Он налил мне кружку, — думала я. — Это ничего не значит. Это просто кружка.

Это не просто кружка.

Рэн ввалился через три минуты — растрёпанный, с пирогом завёрнутым в тряпицу, в камзоле застёгнутом криво. Сел. Развернул пирог. Откусил. Обвёл нас взглядом — серо-зелёные глаза живые, внимательные — и остановился на кружке передо мной.

На кружке которую налил Каэль.

— Доброе утро, — сказал он с видом совершенного ангела.

— Рэн, — сказал Каэль. Тихо. С предупреждением.

— Что? Я поздоровался. — Откусил ещё. — Как спалось всем?

Молчание.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо, — сказал Каэль.

— Замечательно, — сказал Рэн. — У меня тоже хорошо. Никто не спрашивал но я скажу. — Посмотрел на меня. — Эвелин. Ты сегодня хорошо выглядишь.

— Спасибо.

— Нет, я серьёзно. Хорошо. — Он чуть наклонил голову. — Как человек который наконец нормально поспал.

Каэль поднял взгляд от документов.

Посмотрел на Рэна — долго, с таким выражением.

Рэн смотрел в свой пирог.

— Рэн, — сказал Каэль. Тихо. С такой интонацией которая у другого человека была бы предупреждением а у него звучала как приговор.

— Ем пирог, — сказал Рэн. — Молчу. Всё. — Пауза. — Совсем молчу.

Замолчал.

Ел пирог.

В дверях столовой появилась Лира.

В светло-сером платье с жемчужными пуговицами, волосы убраны идеально, перевязка на руке совсем тонкая — почти зажило. Вошла — плавно, мягко — и остановилась. Посмотрела на стол.

На Каэля с документами.

На меня с кружкой.

На кружку.

Что-то прошло по её лицу — очень быстро, почти незаметно. Серые глаза стали острее на долю секунды. Потом — мягкая улыбка, лёгкий поклон головы.

— Доброе утро, — сказала она. Голос тёплый. Без единого шва.

— Доброе, — сказал Каэль.

Он не поднял взгляда от документов.

Лира это заметила — я видела по тому как едва, совсем едва, напряглись её плечи. Потом расслабились.

— Каэль, — сказала она. — Ты помнишь что сегодня встреча с лордом Вейном?

— Помню, — сказал он.

— После обеда.

— Знаю.

— Хорошо. — Она улыбнулась — мягко, привычно. Посмотрела на меня. — Эвелин. Хорошо выглядишь сегодня.

— Спасибо, — сказала я.

Мы смотрели друг на друга секунду. В её взгляде — острое, внимательное, то самое настоящее Лирино под мягким слоем. Она что-то видела. Не знала что именно — но видела.

Я держала взгляд.

Она первой отвела — плавно, без суеты. Направилась к выходу.

— До встречи, — сказала она Каэлю.

— Да, — сказал он.

Ушла.

Рэн проводил её взглядом. Потом посмотрел на меня. Потом на Каэля. Потом снова на меня.

— Ем пирог, — сказал он. — Ничего не говорю.

Тренировка была — сложной.

Не потому что магия не слушалась — слушалась, лучше чем обычно. Сложной она была по другой причине.

Каэль был в тренировочном — тёмные штаны, рубашка с закатанными рукавами, шрам на правом предплечье. Стоял рядом — как всегда. Но всё было другим. Каждый раз когда поправлял её позицию — руки задерживались на секунду дольше чем нужно. Когда говорил — стоял чуть ближе чем вчера. Когда магия дёргалась и он ловил её — крепко, горячо, не торопился отпускать.

— Держи, — сказал он.

— Держу.

— Не здесь. — Его рука накрыла её руку — поправляя, направляя. Горячая ладонь поверх её пальцев. — Вот так.

Магия под их руками — его тепло и её хаос — на секунду слилась во что-то ровное, сильное, красивое. Как в ту ночь.

— Чувствуешь? — спросил он. Тихо. Почти у уха.

— Да, — сказала я.

— Вот так должно быть, — сказал он. — Вместе.

— Это про ритуал, — сказала я.

— Да, — согласился он.

Но руку не убрал.

Невыносимый человек, — подумала я.

— Каэль, — сказала я.

— Что.

— Ты держишь мою руку уже несколько минут.

— Знаю.

— Это мешает тренировке.

— Нет, — сказал он. — Помогает.

Я повернулась — он был близко, очень близко, янтарь в глазах тихий и тёплый. Его рука всё ещё накрывала мою.

— Прекрати делать вид что это про тренировку, — сказала я.

Уголок его рта — чуть. Едва заметно.

— Хорошо, — сказал он.

И убрал руку.

Но остался рядом.

После тренировки Рэн нашёл её у фонтана во внутреннем саду.

Фонтан не работал — зима — но скамейка рядом с ним была сухой. Саша сидела и смотрела на голые деревья и думала про ритуал и про то что вместе означает разные вещи когда ты думаешь про печать и когда ты думаешь про всё остальное.

Рэн плюхнулся рядом — без предупреждения, как всегда.

— Видела как Лира смотрела на кружку? — спросил он.

— Видела.

— Она умная, — сказал Рэн. — Очень умная. — Пауза. — Видит больше чем показывает.

— Знаю.

— И она видит что что-то изменилось. — Он посмотрел на Сашу. — Будь осторожна. Не потому что она опасна прямо сейчас. Просто — осторожна.

— Знаю, Рэн.

— Хорошо. — Он помолчал. — Как ты?

— Сложно.

— Почему.

— Потому что он налил мне кружку, — сказала она. — И держал мою руку на тренировке дольше чем нужно. И стоял у полки за моей спиной. И смотрел за завтраком вот так. — Пауза. — И я не знаю что с этим делать.

Рэн молчал секунду.

— Это его язык, — сказал он наконец. — Он не говорит словами. Никогда не говорил. — Пауза. — Он вырос с убеждением что слова — это уязвимость. Что если скажешь вслух — станешь слабым. — Рэн смотрел на голые деревья. — Поэтому делает. Наливает кружки. Держит руки. Стоит рядом. Это всё — слова. Просто другим языком.

Саша смотрела на него.

— Рэн, — сказала она тихо. — А у тебя есть кто-то кому ты так говоришь?

Что-то прошло по его лицу — быстро, сложно. На секунду он перестал быть лёгким открытым Рэном. На секунду — что-то другое. Что-то тяжёлое и старое.

— Это долгая история, — сказал он.

— Я не тороплюсь.

— Я тороплюсь, — сказал он. И улыбнулся — но не той улыбкой. По-другому. — Потом. Когда придёт время. — Встал. — Просто — не ломай ему то что только начало не ломаться. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она.

Он ушёл.

Она осталась у фонтана.

Не ломай то что только начало не ломаться.

Каэль

Он нашёл её в библиотеке после обеда.

Сидела у камина — в тёмно-синем платье, волосы убраны, несколько прядей у висков. Книга на коленях. Огонь бросал тёплый свет на линию её скул, на тёмные волосы.

Он остановился в дверях на секунду — просто смотрел.

Три недели, — думал он. — Три недели она здесь. И я не понимаю как жил до этого.

Вошёл.

Не к своему столу — прошёл к её креслу. Остановился рядом. Смотрел на неё сверху вниз.

Она подняла взгляд.

— Опять нависаешь, — сказала она.

— Да.

— Уже третий раз за день.

— Четвёртый, — поправил он. — Я считал.

Что-то мелькнуло в её лице — она почти улыбнулась. Почти.

Он опустился на корточки рядом с её креслом — так что их лица оказались на одном уровне. Близко. Янтарь в его глазах тихий, живой.

— Работай, — сказал он. — Читай. Я не мешаю.

— Ты сидишь у моего кресла на корточках.

— Это мешает читать?

— Это мешает думать.

— О чём думаешь?

— О том что ты сидишь у моего кресла на корточках.

Он смотрел на неё секунду. Потом встал — прошёл к своему столу. Сел. Разложил карты.

Она смотрела на его спину.

— Каэль.

— Что.

— Зачем ты пришёл в библиотеку. Ты обычно работаешь в кабинете.

— Сегодня здесь, — сказал он. Не оборачиваясь.

— Почему.

— Потому что ты здесь.

Тишина.

Она смотрела на его прямую спину. На тёмные волосы. На то как его рука лежит на карте — неподвижно, уверенно.

Взяла книгу. Попыталась читать.

Через час встала — потянулась к верхней полке. Не достала.

Он был рядом раньше чем она успела подумать — за спиной, его рука через неё к полке. Достал книгу. Поставил перед ней.

Не отступил.

Его тепло — везде. Его дыхание у виска. Его рука не ушла с полки — держалась рядом с её плечом. В пяти сантиметрах. Четырёх. Трёх.

Она не двигалась.

Он не двигался.

— Каэль, — сказала она. Тихо.

— Что.

— Это та же полка что вчера.

— Знаю.

— Ты специально выбрал эту книгу.

— Нет.

— Ты специально встал вот так.

Пауза.

— Да, — сказал он.

Она стояла — с книгой в руках, его тепло за спиной, его рука у плеча. Не касался — почти. И это почти было невыносимым.

— Это нечестно, — сказала она.

— Что именно.

— То что ты делаешь. Кружки. Полки. Тренировка. — Она не обернулась. — Ты делаешь это чтобы я не забывала.

— Да, — сказал он просто.

— Зачем.

— Чтобы ты не забывала, — повторил он. — Именно.

Она наконец обернулась.

Оказалась лицом к нему — между его руками, его лицо близко, янтарь в глазах прямой и живой.

— Я не забыла, — сказала она.

— Знаю, — сказал он. И одним пальцем — осторожно, медленно — провёл по линии её челюсти. Не больше. Просто — провёл. Горячий палец на коже.

У неё перехватило дыхание.

— Каэль, — сказала она.

— Что.

— Мы должны поговорить. По-настоящему. Про всё.

— Знаю, — сказал он.

— Скоро.

— Скоро, — согласился он. И не убрал руку — ладонь легла ей на щеку. Горячая. Живая. Его огонь под кожей.

Они стояли.

За окном снег падал тихо.

Дверь библиотеки открылась.

Лира.

Вошла — и остановилась.

Увидела их — его руку на её щеке, расстояние которого не было между ними, янтарь в его глазах. Увидела всё.

Что-то прошло по её лицу — сложное, многослойное, настоящее. Быстро. Потом — мягкая улыбка. Безупречная.

— Каэль, — сказала она. — Прости что мешаю. Лорд Вейн пришёл раньше.

Каэль убрал руку.

Обернулся к Лире — спокойный, закрытый, как всегда. Как будто ничего не было.

— Иду, — сказал он.

Посмотрел на меня — последний раз, коротко. Что-то в этом взгляде — тёплое, тихое.

Вышел.

Лира стояла у двери.

Смотрела на меня.

Я смотрела на неё.

Мягкая улыбка держалась — но в серых глазах под ней было что-то острое. Что-то холодное. Что-то что видело всё и запоминало.

— Не буду мешать, — сказала она.

И вышла.

Я стояла в библиотеке одна — с книгой которую не читала, с теплом его ладони на щеке которое не проходило.

Она видела, — думала я. — Всё видела. И запомнила.

За стенами замка — глубоко, тяжело — загудело.

Дольше чем обычно. Сильнее.

Печать.

Я подошла к окну. Смотрела во двор — серый снег, голые деревья, его следы на камнях.

И трещина — та самая, в мощёном дворе. Она была видна отсюда. Длиннее чем вчера. Намного длиннее.

И из неё — едва заметно, тонко — поднимался тёмный дым.

Не горение.

Что-то другое.

Я смотрела на этот дым и думала что надо сказать Каэлю. Прямо сейчас. Не завтра — сейчас.

И что надо сказать ему не только про трещину.

Про всё остальное — тоже.

Скоро.