ТЕЙН

Я опускаюсь на то, что осталось от нашего дивана, морщась от протеста ребер. Всё болит. Челюсть пульсирует там, куда пришелся первый удар Призрака на подземной парковке. Головная боль, которая, как мне казалось, отступила, вернулась и теперь бьет за глазами в такт сердцебиению.

А теперь еще и Валек здесь. В нашем доме. Рыщет вокруг, как хозяин положения.

Идеально. Просто, блять, идеально.

По крайней мере, групповой чат, кажется, работает. Держать Айви в курсе без необходимости подниматься в лофт — это, наверное, к лучшему. Чем меньше движений туда-сюда, тем лучше. Я всё еще не до конца доверяю маскировке, которую мы с Чумой наложили на люк. Если Валек хотя бы наполовину так проницателен, как кажется, он заметит любые нестыковки.

Кстати о нестыковках: новый диван всё еще воняет заводскими химикатами. Сколько бы мы ни распыляли освежителя, его невозможно спутать с обжитой мебелью. Всё в этой комнате кричит «наспех слепленное прикрытие». Остается только надеяться, что Валек не станет присматриваться слишком внимательно.

— Ты одеваешься как киллер, у которого есть профиль на LinkedIn, — доносится с кухни голос Виски, привлекая мое внимание.

— А ты одеваешься так, словно провалился сквозь крышу магазина сельхозтоваров и оставил на себе всё, что прилипло, — отвечает Чума ледяным тоном. — Твои советы по стилю значат для меня меньше, чем ничего.

— Эй. Там продаются отличные вещи.

Прекрасно. Они снова за свое. Я почти физически ощущаю, как у меня поднимается давление, когда Виски и Чума выходят с кухни, продолжая свой очередной спор. Виски натягивает кожаную куртку, позвякивая ключами в руке. Чума поправляет манжеты своей черной водолазки — да, ебаный свитер-водолазка в теплый день — резкими движениями, которые каким-то образом умудряются передать его раздражение.

— Я лишь говорю, что, может, стоит немного расслабиться, — продолжает Виски. — Особенно теперь, когда у нас в доме есть сама-знаешь-кто. Ты настолько напряжен, что я удивляюсь, как ты не скрипишь при ходьбе.

Я тру виски, заклиная мигрень отступить.

— Вы двое можете заткнуться на пять мин...

— Кто у нас в доме?

Мы втроем вытягиваемся по стойке смирно, когда в дверном проеме появляется Валек; в его серебристых глазах поблескивает интерес. Он небрежно опирается плечом о косяк, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу, словно стоял там всё ебаное время. Но в том, как он нас изучает, нет ничего небрежного.

Дерьмо. Что он слышал? Я думал, он в своей чертовой комнате. Для такого высокого альфы он передвигается, как призрак. Мой пульс учащается, и я борюсь с желанием дотронуться до ребер, которые всё еще ноют после драки с Призраком. Это именно то, чего мы пытались избежать. Валек подслушал что-то об Айви.

Чума замирает как вкопанный, а рот Виски захлопывается так быстро, что я клянусь, слышу стук его зубов.

— Никого, — говорю я, целясь в небрежность, но промахиваясь на милю. — Просто командные дела.

Тонкая улыбка Валека говорит мне, что он не верит ни единому слову.

— А. «Командные дела», — он шагает в комнату. — Знаете, по моему опыту, когда разговоры смолкают в тот момент, когда в комнату входит иностранец, это редко означает... как вы, американцы, говорите? Хорошие новости.

Подождите... он думает, что мы говорили о нем? Я открываю рот, чтобы ответить, но Виски меня опережает.

— Воу, чувак, — Виски поднимает руки, округлив глаза. — Ни у кого здесь нет проблем с иностранцами. У меня вообще нет никаких проблем с канадцами. А Чума родом из Османской империи.

— Османской империи больше не существует, — с недоверием произносит Чума.

— Ты сам мне сказал, что ты оттуда! — протестует Виски.

— Это была шутка! — шипит Чума.

И на этом они срываются в очередной ожесточенный и совершенно бессмысленный спор. Если эти двое не разберутся с той странной химией, которая кипит между ними годами, они убьют друг друга.

Брови Валека слегка приподнимаются.

— С канадцами? — повторяет он. — А я слышал, ты в это не веришь.

Виски отрывается от перепалки с Чумой. Чума всё еще ругается на него, но Виски может концентрироваться только на одной вещи за раз. Это одновременно и проклятие, и благословение на льду.

— А ты канадец?

Валек сверкает ухмылкой и демонстрирует темно-синий канадский паспорт, который он, должно быть, держал в кармане с единственной целью — поиздеваться над Виски. Золотое тиснение на обложке переливается на свету.

— Чувак, это отвал башки, — говорит Виски; всё его прежнее пренебрежение мгновенно улетучивается. Как гигантский золотистый ретривер, который должен был охранять дом, но только что понял, что у грабителя есть вкусняшки. — Это что, герб? Мой паспорт и вполовину не такой крутой. На нем просто орел.

— Мой второй паспорт тоже украшен орлом, — сухо замечает Валек, протягивая канадский паспорт Виски для осмотра. — Орлом с двумя головами.

Виски перестает поглаживать золотое тиснение герба и уставляется на Валека; шестеренки в его мозгу явно крутятся, пока он начинает собирать воедино бессмысленную головоломку, над которой работал в голове.

— Бро, так ты француз?

Валек отрывисто смеется.

Чума бросает на Виски взгляд, способный заморозить сам ад.

— Возможно, нам всем стоит согласиться, что национальность не имеет значения для хоккейных навыков, и на этом закончить, — он смотрит на Валека, который всё еще смеется, со смущенной гримасой вместо улыбки. — Прошу прощения. Мы не все здесь такие тупые.

— Тупые, да? — Виски разворачивается к Чуме так, словно собирается отхлестать его паспортом Валека. — Какое, блять, отношение к этому имеет вес?

Чума в недоумении смотрит на него.

— А что, по-твоему, значит «тупой»?

Ну вот, опять, блять.

Моя мигрень с ревом возвращается к жизни, и я потираю переносицу, пытаясь её сдержать. Но пока Виски и Чума препираются о том, что надо бы учить новые слова и для разнообразия читать словарь, а не заднюю сторону коробки от хлопьев, я поверх своей руки наблюдаю, как Валек продвигается глубже в комнату, медленно обходя нашу новую мебель. Его пальцы скользят по спинке дивана и останавливаются на декоративной подушке, которую ранее поправила Айви. Каждый мускул в моем теле напрягается.

— Всё новое, — комментирует Валек. — Должно быть, я сильно нарушил фэн-шуй этого места своим появлением.

— Как я уже сказал, мы всё равно планировали сделать ремонт, — отвечаю я, сохраняя ровный голос, несмотря на головную боль.

— Хм, — Валек берет подушку, подносит её к лицу и глубоко вдыхает. Мое сердце чуть не останавливается. — Этот запах... что это? Какой-то освежитель воздуха?

Дерьмо. Мы опрыскали это место всеми нейтрализаторами, которые смог найти Чума, но полностью устранить молекулы запаха невозможно. Не с ткани. Не от омеги в течке. Айви была в перчатках, когда клала эту подушку?

— Febreze, — вмешивается Виски. — Аромат «Свежее белье». Чума на нем помешан. Распыляет это дерьмо повсюду.

Чума щурится на него.

Валек переводит взгляд с одного на другого; та легкая улыбка не сходит с его лица.

— Увлекательная у вас тут динамика, — он кладет подушку на место, но не совсем туда же, куда её положила Айви. — Скажите, вы часто громите гостиную, когда прибывает новый товарищ по команде? Или я особенный?

— Нет, — говорю я, вставая, несмотря на протест ребер. Мне нужно стоять на ногах, а не смотреть на него снизу вверх с дивана. Это тонкая игра доминирования, и он это знает. — Как я уже сказал, у нас была особенно бурная ночь сплочения команды. Виски напился, отсюда и имя. Бывает.

— В каждой стае есть своя темная лошадка, — произносит Чума. Он выглядит абсолютно невозмутимым, но я улавливаю резкую ноту напряжения в его запахе. — У нас их случайно оказалось две. Но это создает баланс.

Валек поворачивается к нему, и атмосфера в комнате меняется. Два хищника оценивают друг друга, проверяя на слабости.

— И это то, что обеспечиваешь ты? Противовес всему этому... — он неопределенно обводит комнату жестом, указывая на следы насилия и поспешного ремонта, —...хаосу?

— Я нахожу, что порядок предпочтительнее своей альтернативы, — отвечает Чума, не отступая, несмотря на то, что Валек вторгся в его личное пространство.

— И всё же ты предпочитаешь жить с этими альфами, — замечает Валек, слегка понизив голос. — Окруженный их импульсами и агрессией. Можно задаться вопросом, почему тот, кто жаждет порядка, хочет этого. Конечно, противоположности притягиваются.

— Эй, — Виски вклинивается между ними со всей своей собачьей энергией, врезаясь в противостояние двух котов. — Вы двое собираетесь поубивать друг друга или потрахаться? Потому что у нас сегодня есть дела.

Чума резко поворачивается к Виски; в его глазах вспыхивает неподдельный гнев.

— Да что с тобой, черт возьми, не так?

— А что? Я не осуждаю. Я поддерживаю. Большая разница.

— Виски, — рычу я предупреждающе.

— Ради всего святого, — бормочет Чума, отворачиваясь. — Я буду в машине, — он широким шагом направляется к двери; его плечи и спина напряжены.

Виски только ухмыляется.

— Я готов, бро! Я ждал тебя! — он скачет за Чумой, как щенок-переросток, лишь на секунду задержавшись, чтобы бросить на меня взгляд через плечо. Взгляд, который ясно говорит: избавься от него.

Входная дверь закрывается за ними с громким стуком и щелчком, оставляя меня наедине с Валеком.

Валек первым нарушает молчание.

— Мой паспорт всё еще у него.

Часть напряжения уходит из моих плеч. Не всё, но часть. Я с шумом выдыхаю через нос и снова опускаюсь на диван, стараясь не морщиться, когда ребра протестуют.

— Надеюсь, он не понадобится тебе в ближайшее время. Виски потерял бы собственную задницу, если бы она не была прикреплена к ногам.

— Твои товарищи по команде — те еще персонажи, — замечает Валек; его поза слегка расслабляется теперь, когда мы остались вдвоем. Он садится в кресло напротив меня, закидывая одну длинную ногу на другую. — Чувствую, не все в восторге от нового члена стаи.

— Ничего личного, — говорю я, вздыхая. — Мы тесно сплоченная группа. Нужно время, чтобы интегрировать кого-то нового.

— А Призрак? Он тоже будет меня интегрировать, или мне ждать очередного сотрясения при нашей следующей встрече?

— Призрак будет держать дистанцию, — говорю я, затем многозначительно добавляю: — Пока ты держишь свою.

Валек долго изучает меня; его серебристые глаза нечитаемы.

— Ты очень его опекаешь.

— Он мой брат.

— Не по крови.

— Это не имеет значения, — резко говорю я, а затем жалею, что позволил ему снова залезть мне под кожу. Я делаю глубокий вдох, о чем тут же жалею еще раз, когда боль пронзает грудную клетку. — Семья — это нечто большее, чем кровь.

В этот момент на лице Валека что-то мелькает. Тень, проблеск эмоции, который быстро скрывается.

— Да, — тихо произносит он. — Полагаю, так и есть.

Внезапная перемена в его тоне застает меня врасплох. В его словах есть вес, странная тяжесть, которая кажется неуместной по сравнению с хищной аурой моментом ранее.

— У тебя есть семья? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить. Я не собирался этого говорить, но этот краткий проблеск эмоций сбил меня с толку.

Валек мгновение молчит; его взгляд скользит к окну.

— Да. Приемная, — его голос смягчился, утратил свою резкость. — В Канаде.

— Тебя усыновили? — спрашиваю я, не понимая, зачем продолжаю эту линию разговора, когда мне следует держать его на расстоянии вытянутой руки. — Призрак был моим сводным братом...

— Если ты не против, я предпочитаю не смешивать свои миры, — говорит он, обрывая меня. И вот так просто любая уязвимость исчезает, оказывается запертой на замок.

— Почему хоккей? — спрашиваю я, отчасти чтобы заставить его говорить дальше, отчасти потому, что мне действительно любопытно. В его досье нет никаких сведений о предыдущем опыте в этом виде спорта, ни о юниорских лигах, ни о студенческих играх. Он появился из ниоткуда с навыками, от которых у скаутов потекли слюнки.

Губы Валека изгибаются в уже знакомой сардонической ухмылке, но она не затрагивает глаз.

— Почему бы и нет? Это жестокий спорт, в который играют на ножах. Что тут может не нравиться?

— Большинство людей не начинают заниматься спортом на профессиональном уровне по прихоти.

— Я не большинство людей, — плавно отвечает он. — И кто сказал, что это была прихоть?

Я внимательно наблюдаю за ним, пытаясь читать между строк.

— Твое досье... тонковато.

— Тебя это беспокоит, — это не вопрос. — Капитану нужно знать всё о своей команде. Контролировать каждую переменную.

— Дело не в контроле, — парирую я. — Дело в доверии.

— А, доверие, — он откидывается на спинку кресла, и в его глазах вспыхивает что-то темное. — Концепция, которую я считаю сильно переоцененной.

Вот оно снова. Это скрытое течение чего-то более глубокого, чего-то почти болезненного.

Это резонирует со мной сильнее, чем мне бы хотелось признавать. Он напоминает мне Призрака в его первые дни в нашей семье. Настороженность. Ожидание предательства. Стены, возведенные так высоко и толсто, что ничто не могло проникнуть сквозь них.

— Доверие нужно заслужить, — наконец говорю я. — С обеих сторон.

Валек изучает меня нечитаемым взглядом. Затем он распрямляет ноги и встает одним плавным движением.

— Что ж. Это было познавательно, капитан, но я, пожалуй, удалюсь в свою комнату. В конце концов, врач требует отдыха.

Я тоже встаю, игнорируя боль в ребрах.

— Конечно.

Он направляется к коридору, ведущему к лестнице, и останавливается у подножия, чтобы оглянуться на меня.

— И не мог бы ты открыть окна? Запах свежей краски не идет на пользу моему сотрясению.

Кровь стынет у меня в жилах, но я сохраняю нейтральное выражение лица.

— Разумеется.

Он поднимается по лестнице, не оглядываясь; его шаги затихают в коридоре наверху. Я стою как вкопанный, пульс бьет в ушах.

Он знает.

Может, не всё, но достаточно, чтобы представлять опасность. Достаточно, чтобы продолжать тыкать, выведывать, искать слабости в нашей защите.

Я достаю телефон и отправляю короткое сообщение в групповой чат, намеренно размытое.

Блять, как же я ненавижу этот дурацкий эмодзи, который Виски прикрепил к моему имени.

Я сую телефон обратно в карман, морщась, пока опускаюсь на диван. Боль в ребрах — ничто по сравнению с пульсацией в голове.

Между слетевшим с катушек Призраком, Айви, прячущейся в лофте, и теперь Валеком, кружащим как акула, почуявшая кровь, я начинаю задаваться вопросом, может ли альфа самовозгореться от стресса.