ПРИЗРАК

Время кристаллизуется в это единственное идеальное мгновение.

Омега спит на моей груди, её дыхание глубокое и ровное. Её тело, такое хрупкое по сравнению с моим, прилегает ко мне так, словно было создано для этого. Одна её рука покоится там, где бьется мое сердце, и пальцы время от времени подрагивают во сне.

Я не смею пошевелиться.

Не смею дышать слишком глубоко.

Не смею разрушить это невозможное чудо.

Доверие.

Вот что это такое.

Раненая омега предпочла уснуть в объятиях альфы.

И не просто какого-то альфы, а меня.

Покрытого шрамами, немого, пугающего дикого монстра.

Её дикий запах жимолости пробивается сквозь аромат одеколона, который она в панике распылила по всей комнате. Я знаю, что она делала. Румянец на её щеках. Учащенный пульс на шее. Безошибочно узнаваемый медовый мускус её возбуждения, который никакое количество одеколона не смогло бы полностью скрыть от обостренных чувств альфы.

Особенно от моих.

Я не идиот. Я знаю, что произошло. Знаю, что она трогала себя в моей постели, ища облегчения от начинающейся течки.

Но я никогда не стал бы смущать её, показывая, что знаю. Она важнее моих инстинктов альфы, которые рычат «моё, моё, моё» с каждым моим вдохом.

Свободной рукой я осторожно поправляю плед на её плечах. Другая рука всё еще прижата к шраму от ожога там, где когда-то была метка, прямо на стыке шеи и плеча. Я чувствую её, как яд в её коже.

Он пометил её.

А она выжгла это.

Из какого ада она сбежала, раз предпочла это ношению его клейма? От этой мысли внутри поднимается темная, клокочущая ярость.

Метка истинных — это святое.

Самая глубокая из возможных форм связи.

Я закрываю глаза, заталкивая ярость обратно туда, где ей и место. Мои пальцы рассеянно очерчивают выпуклый край шрама под её футболкой.

История её выживания.

Её отказ быть чьей-то собственностью.

Я понимаю шрамы лучше, чем кто-либо.

Понимаю их необратимость.

Знаки того, что кто-то пытался нас уничтожить, но потерпел неудачу.

С приближением вечера тени на полу удлиняются. Как долго мы так сидим? Три часа? Четыре? Время теряет смысл, когда я абсолютно неподвижен, и все мои чувства настроены на её дыхание, её сердцебиение, на те мелкие движения, которые она делает во сне.

Лучшие четыре часа в моей жизни.

Её запах немного меняется — лекарство начинает действовать в её организме. Холодный лихорадочный пот уступает место чему-то более чистому, здоровому. Но метка на плече всё еще беспокоит её. Время от времени её лицо искажается от боли, и когда это происходит, я мягко усиливаю давление ладони.

И каждый раз она снова расслабляется.

Мое сердце бьется в ровном, спокойном ритме, пока омега спит, прижавшись ко мне. Каждый её вдох согревает пятно на моей груди сквозь тонкую ткань майки. Её вес — ничто: я мог бы нести её милями и не заметить, но прямо сейчас она кажется якорем, удерживающим меня на месте.

Не дающим мне уплыть.

Уплыть в темноту, которая всегда ждет.

Я не заслуживаю этого момента.

Не заслуживаю её доверия.

Но я всё равно его заберу.

Спрячу в памяти, чтобы помнить вечно.

Воспоминание, к которому я буду возвращаться, когда снова останусь один.

От этой мысли в груди появляется тяжесть, но я отталкиваю её. Вместо этого сосредотачиваюсь на нежном изгибе её щеки. На веере её ресниц. На мягко приоткрытых губах, когда она дышит.

Она снова шевелится, издав тихий звук во сне.

Её лицо трется о мою шею, ища тепла.

Я никогда не знал такого покоя.

Но тут её нос задевает край моей маски, и я замираю. Даже во сне она беспокойна. Она снова шевелится, прижимаясь ближе, поворачивая лицо от изгиба моей шеи к моему лицу.

И тут это происходит.

Её нос цепляет край маски.

И стягивает её вниз по щеке.

Холодный воздух касается покрытой шрамами кожи.

Моя рука зажата под ней.

Не могу дотянуться, чтобы поправить.

Не могу поправить маску, не потревожив её.

Паника вспыхивает горячим пламенем.

Зрение сереет и сужается до крошечных точек.

Моя свободная рука, которая не закрывает шрам на её плече, зависает у её бока там, где её тело прижимает мою руку к спинке дивана. Я разрываюсь между отчаянной потребностью прикрыть лицо и страхом разбудить её. Страхом разрушить этот краткий покой, который она нашла в моих объятиях.

Дыхание застревает в горле.

Челюсть намертво сжата.

Каждая мышца в теле сжимается в пружину.

Древняя реакция на опасность.

Реакция, жестко вшитая в мою ДНК альфы.

Но бежать или прятаться некуда.

Особенно когда монстр — это твое собственное лицо.

Не двигайся.

Не буди её.

Ей нужен отдых.

Эта мантра повторяется в моей голове, заставляя руку опуститься. Заставляя дыхание выровняться.

Маска сползла ненамного.

Ровно настолько, чтобы обнажить часть изуродованной правой щеки.

Или того, что раньше было моей правой щекой.

Может быть, она не заметит.

Может быть, она не проснется.

Может быть...

Её ресницы дрожат.

Нет.

Блять...

Мое сердце так сильно бьется о ребра, что становится больно. Кровь шумит в ушах. Но я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу ничего сделать, только оцепенев наблюдать, как эти глаза цвета океана медленно открываются. Сначала её взгляд расфокусирован, затуманен сном и лекарствами. Затем он обретает резкость, когда её глаза находят мое лицо.

Когда они опускаются туда, где сползла маска.

Когда её зрачки расширяются.

Всё замирает.

Звук её резкого вдоха разрезает меня, как лезвие. Он слабый, едва слышный, но для меня он оглушителен. Звук, который я слышал тысячи раз до этого. Непроизвольный вдох, когда кто-то видит, что скрывается под моей маской. Прелюдия к крику. Инстинктивная реакция страха, кричащая: «Неправильно, неправильно, неправильно».

Она садится, и её вес исчезает с моей зажатой руки. В ту же секунду, как рука оказывается свободна, я вскидываю её к лицу, натягивая маску на место с такой силой, что слышу треск шва.

Слишком поздно.

Она знает.

Мои руки взлетают между нами, показывая быстро, отчаянно.

И-З-В-И-Н-И.

И-З-В-И-Н-И.

И-З-В-И-Н-И.

Одно и то же слово снова и снова, пальцы трясутся так сильно, что я едва могу сложить буквы. Она садится прямее, сдвигаясь к моим коленям. Создавая дистанцию между собой и монстром.

Мои жесты становятся более резкими, более рваными. Я уже даже не знаю, что говорю. Не могу унять дрожь в руках. Не могу замедлиться настолько, чтобы убедиться, что она понимает. Паника нарастает, как гигантская волна, грозя раздавить и утопить меня. Моя грудь вздымается от тяжелых вдохов, которые обжигают мое поврежденное горло.

Она увидела...

— Ты в порядке? — спрашивает она. Её голос мягок. Не звучит ни испуганно, ни с отвращением. Скорее, обеспокоенно.

Какого, блять, хрена она беспокоится обо мне?

Почему она меня не ненавидит?

Я живой ебаный кошмар.

Я с силой мотаю головой, отчего надорванная маска снова сдвигается. Теперь я хватаю её обеими руками, сильнее прижимая к изуродованной коже. Убеждаясь, что нет никаких щелей. Что у неё нет шансов увидеть больше.

Я дышу короткими, резкими рывками — кислорода в легкие поступает недостаточно.

Паника нарастает всё выше и быстрее. Сдавливает грудь. Сжимает горло.

Мне нужно двигаться.

Нужно уйти, пока она не увидела больше.

Маска, блять, порвана.

Слишком резко дернул её.

Но мое тело отказывается подчиняться. Я всё еще парализован, заперт в спирали паники, которая с каждой секундой сжимается вокруг всего моего ебаного туловища, как «железная дева». Гвозди впиваются в меня...

Она кладет руки мне на грудь. Затем поднимается к плечам, сжимает их, говорит что-то, чего я не могу разобрать из-за звона в ушах.

Но всё это резко обрывается.

Гвозди останавливаются.

Давление и сжатие прекращаются.

Она подается ближе и просовывает руки под мои, обнимая меня, обхватывая мою огромную фигуру настолько, насколько может. Её лицо ложится мне на шею, её сердце колотится о мое.

Она... обнимает меня.

Почему?

— Так нормально? — шепчет она; её голос вибрирует у меня в груди.

Не могу пошевелиться.

Не смею прикоснуться к ней в ответ. Не смею завершить объятие. Не доверяю ни себе, ни этому моменту, который просто не может быть реальным.

Но она не отпускает. Её руки слегка сжимаются — безмолвное утешение. Её дикий запах жимолости, ставший слаще и прянее от начинающейся течки, заполняет мои легкие и отгоняет бушующую панику.

Привязывая меня к этому невозможному моменту. К этому невозможному прикосновению.

Мое сердце всё еще колотится о ребра, но ритм начинает замедляться. Дыхание выравнивается: каждый вдох чуть глубже, чуть спокойнее предыдущего. Голова, блять, всё еще кружится, но черные пятна перед глазами отступают, и мир возвращается к своим нормальным размерам.

Она всё еще здесь.

Всё еще не убегает.

С мучительной медлительностью я опускаю руки. Позволяю им лечь вокруг её хрупкой фигуры. Готовый отстраниться при первом же признаке дискомфорта. При первом же намеке на то, что она сожалеет о своем решении и теперь боится меня.

Но никаких признаков нет.

— Извини за твою маску, — бормочет она. Нерешительно. Словно не уверена, стоит ли ей вообще что-то говорить.

Она извиняется.

Передо мной.

Зачем?

За то, что мельком увидела то, что никогда не должна была увидеть?

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы показать жестами: руки всё еще дрожат, но теперь двигаются медленнее. Более осознанно.

Н-Е... Т-В-О-Я... В-И-Н-А.

А затем, потому что мне нужно знать, потому что я не могу этого понять, мои руки складывают вопрос, который выжигает меня изнутри, даже когда я пытаюсь сосредоточиться на дыхании.

П-О-Ч-Е-М-У... Н-Е... И-С-П-У-Г-А-Л-А-С-Ь?

Она читает мои жесты, и в её глазах-океанах появляется понимание. А затем она делает то, от чего мое сердце полностью останавливается.

Она улыбается мне.

Настоящей улыбкой.

Не вымученной.

— Нет, Призрак. Я тебя не боюсь, — мягко говорит она, выдерживая мой взгляд с такой твердостью, что у меня сбивается пульс. — Я просто удивилась. Но не испугалась.

Не понимаю.

Не могу постичь эту реакцию.

Я ищу на её лице любые признаки обмана. Любой намек на то, что она заставляет себя оставаться спокойной. Что она борется с естественным инстинктом сбежать от того ужаса, которым является мое лицо, даже если она не успела многого разглядеть.

Но там ничего нет.

Никакого ужаса в её запахе. Никакой дрожи. Никакого вздрагивания, когда она смотрит на меня. Только спокойное принятие, которое я не знаю, как переварить.

Мои руки поднимаются, медленно и прерывисто показывая: Т-Ы... В-И-Д-Е-Л-А.

Она кивает, не разрывая зрительного контакта.

— Совсем чуть-чуть. Всё в порядке.

Я качаю головой.

— Нет, в порядке, — настаивает она, и её голос звучит увереннее. Затем она поднимает руку, медленно, обдуманно, давая мне кучу времени, чтобы отстраниться. Чтобы остановить её.

Я не двигаюсь.

Не могу.

— Я не собираюсь её снимать, — мягко заверяет она меня. — Я бы никогда не сделала этого без твоего разрешения. Я просто хочу, чтобы ты знал: всё в порядке.

Её пальцы касаются моей маски, легко, как перышко, чуть ниже того места, где она закрывает мою правую щеку. В том самом месте, где она сползла. Где она увидела то, что скрывается под тонкой тканью.

Я непроизвольно вздрагиваю.

Маленькое, резкое движение, которое я не могу контролировать.

Результат многолетней выучки.

Но она не отдергивает руку. Её прикосновение остается нежным, терпеливым.

Мое горло болезненно сжимается, шрамы снова начинают ныть. В тех местах, где кислота прожгла кожу и ткани, непоправимо повредив голосовые связки. Украв мой голос. Оставив мне лишь рычание и полувыученные жесты для попыток выразить бушующую внутри меня бурю.

Она, кажется, чувствует конфликт, бушующий во мне. Её рука опускается, но сама она не отстраняется. Не создает дистанцию. Вместо этого она устраивается поудобнее, прижимаясь ко мне и кладя голову мне на плечо, обнимая меня крепче.

В этот момент, в этой комнате, с этой омегой в моих руках, что-то изменилось. Какая-то граница, которую я считал непробиваемой, была пересечена.

Мои руки чуть крепче сжимаются вокруг неё — инстинктивная реакция, которую я не могу подавить. Потребность держать её ближе. Защищать то, что мне доверили. Это драгоценное, невозможное доверие, ради которого я не сделал ровным счетом ничего.

Она такая смелая.

Даже смелее, чем я думал.

Очередной рык нарушает тишину — такой тихий, что большинство людей его бы не заметили. Но я слышу его отчетливо. Это её желудок протестует против пустоты. Звук вырывает меня из мыслей. Я рискую опустить на неё взгляд.

— Извини, — бормочет она, глядя на меня снизу вверх. — На самом деле я умираю с голоду.

Блять.

Она заслуживает лучшего, чем лапша и суп из микроволновки.

Мои пальцы приходят в движение между нами: Е-Д-А... Н-А... В-Ы-Н-О-С?

— Было бы здорово, — говорит она, и уголок её губ приподнимается. — Ты, эм. Готовишь в очень альфа-стиле.

Я склоняю голову и смотрю на неё, не понимая.

— Мне кажется, ты просто ставишь микроволновку на максимальную мощность и засовываешь туда всё, что готовишь, на десять минут.

Она что... дразнит меня?

Это осознание настолько неожиданно, что из моего изуродованного горла вырывается сдавленный рык. Не совсем смех. Я не способен издать нормальный смеющийся звук. Но это достаточно близко к нему.

Ч-Т-О... Х-О-Ч-Е-Ш-Ь? — показываю я.

Она задумывается на мгновение.

— Я бы убила за порцию фо.

Я киваю. Я знаю одно место в трех кварталах отсюда. Открыто допоздна. Хорошая еда. Добрые люди, которые не против того, что мне приходится писать свой заказ на салфетке.

— Правда? — её улыбка становится ярче.

Я снова киваю, внезапно осознав, как долго мы вот так сидим. Она всё еще сидит у меня на коленях. Мои руки всё еще слегка обнимают её. А её руки всё еще обхватывают меня настолько, насколько это возможно. Мое тело всё еще запоминает её вес, то, как идеально она ко мне прилегает.

Как будто у меня есть право помнить эти вещи.

Кажется, она тоже это замечает. Она снова шевелится, пытаясь слезть с моих колен.

— Ох, я должна позволить тебе...

Её ноги путаются в пледе, и она теряет равновесие. Мои руки выбрасываются вперед, чтобы поддержать её, но слишком поздно.

Она падает на меня.

Её лицо оказывается на одном уровне с моим, так близко, что её дыхание обдувает ту крошечную часть моей кожи, что не скрыта маской. Её нос касается моего через ткань.

Если бы на мне не было маски — нет, если бы я вообще был кем-то другим — наши губы сейчас бы соприкоснулись. Но это невозможно. Не только потому, что она бы этого не захотела, но и потому, что...

— Извини. — Она нервно смеется. Светлый, красивый звук. Она пытается выпрямиться, но её колено соскальзывает мне между ног.

И прижимается к моему члену.

Сильно.

Разряд прошивает меня насквозь от того места, где её колено встречается с моей затвердевшей плотью, и стреляет прямо в позвоночник. Каждая мышца в моем теле каменеет. Я снова замираю; дыхание сбивается в моем покрытом шрамами горле.

Её глаза расширяются.

Но она не отстраняется немедленно.

Она с трудом сглатывает; её взгляд на мгновение встречается с моим, а затем ускользает. Несмотря на подавители, её запах меняется — едва заметно, но безошибочно.

Жимолость усиливается. Становится острее.

Она слегка шевелится, но не отстраняется полностью. Кусает нижнюю губу; выражение её лица — смесь удивления и чего-то нечитаемого. Из-за этого легкого движения её колено трется обо меня. В моей груди зарождается непроизвольный рык.

— Я... — начинает она; её голос тихий, но ровный. — Мне стоит отодвинуться...

Но она этого не делает, по крайней мере, сразу. Она запуталась в пледе, но в её нерешительности есть что-то, не имеющее ничего общего с тем, что она застряла. Её взгляд поднимается к моему и задерживается на удар сердца дольше необходимого, прежде чем снова ускользнуть.

Мои руки наконец приходят в движение. Не для того, чтобы притянуть её ближе, как требуют все инстинкты, а чтобы зависнуть прямо над её бедрами. Не касаясь. Не заявляя прав. Просто готовые поддержать её, чтобы она могла отстраниться, когда решит это сделать.

Когда вспомнит, кто я такой.

На три оглушительных удара сердца мы оба замираем. Я борюсь с тем, чтобы подавить более громкий, более первобытный рык, готовый вырваться наружу.

Её глаза снова встречаются с моими, на этот раз прямее. Так близко, что я могу разглядеть темно-синие и зеленые крапинки по краям её радужек. Её тело напряжено, но не от дискомфорта, а от осознания. Мы оба это чувствуем.

То, что происходит между нами.

Время растягивается, становится эластичным и странным. Она не отползает в панике, даже находясь в нескольких дюймах от моего лица. Даже несмотря на то, что она уже мельком видела мой кошмар.

Мой ебаный член пульсирует, прижатый к её бедру.

Мне следовало бы отойти от неё до того, как она решит, что я ничем не отличаюсь от альф, от которых она бежит. Следовало бы делать что угодно, только не сидеть здесь, застыв как статуя, и пялиться на неё.

В её глазах читается вопрос, когда они снова встречаются с моими.

Я не понимаю его, но чувствую.

Как удар по камертону.

Моя свободная рука поднимается без моего разрешения, дрожа, и зависает возле её лица. Почти касаясь изгиба челюсти, прядей темных волос, обрамляющих глаза. Так близко, что я чувствую жар, исходящий от её кожи, но не дотрагиваюсь.

Не пересекаю эту последнюю черту. Не беру то, что не имею права брать.

С мучительным усилием я отрываю свой взгляд от её, заставляя тело расслабиться. Осторожно сдвигаю её с себя, следя за тем, чтобы она снова не поскользнулась, и усаживаю на диван рядом с собой.

Все инстинкты протестуют против потери контакта. Но я не могу получить это. Не могу получить её.

Она заслуживает лучшего, чем монстр, который живет в тенях и даже не может показать свое лицо на публике. К тому же она заслуживает нормальной еды. Я просто рад, что у неё всё еще есть аппетит.

Я снова укутываю её пледом, убеждаясь, что ей тепло и удобно. Её глаза следят за моими движениями. Не могу прочесть выражение её лица. Выглядит любопытной. И по-прежнему не напуганной.

Почему она так на меня смотрит?

Словно хочет о чем-то спросить.

Мои руки двигаются медленно, обдуманно, борясь с дрожью. О-Т-Д-Ы-Х-А-Й. Я делаю паузу, затем добавляю: Я... П-Р-И-Н-Е-С-У... Е-Д-У.

Она кивает, плотнее запахивая плед.

— Спасибо, — тихо говорит она.

Я хочу сказать ей, чтобы она перестала меня благодарить. Что всё, что я сделал, — это такая малость. Мелочи, которые любой должен был бы для неё сделать.

Но мои руки не могут сложить жесты. Они слишком тяжелы от груза всего невысказанного.

Я поднимаю руку, пальцы скользят по растянутому и частично порванному шву маски. Не могу выйти в таком виде. Не могу рисковать тем, что шов разойдется.

Я пересекаю комнату, направляясь к комоду, который поставил на люк; мои движения всё еще дерганые от остаточной паники. Сердце всё еще бьется сильнее, чем должно. Я выдвигаю левый верхний ящик и достаю одну из множества почти одинаковых черных масок, которые держу именно для таких случаев.

Зайдя в ванную и закрыв за собой дверь, я быстро меняю маски. Одна секунда полной открытости, пока я их переодеваю. Даже за закрытой дверью уязвимость царапает позвоночник. Зато мои руки уже более твердые, когда я закрепляю новую маску на месте.

Снова в безопасности.

Снова скрыт.

Я хрипло выдыхаю, бросая порванную маску в мусорное ведро. Прохладный вечерний воздух врывается внутрь, успокаивая нервы, когда я снова открываю окно и выскальзываю наружу.

Когда я оглядываюсь на лофт, прежде чем спрыгнуть на крышу, омега всё еще сидит на диване. Я запечатлеваю в памяти вид того, как она сидит, закутанная в мои одеяла, и смотрит на меня с мягкой улыбкой на идеальных губах.

Я должен был защитить её, а затем уйти.

Позволить ей сблизиться со стаей, если она того захочет.

С альфами, которые нормальные, которые могут говорить, которые заслуживают любви омеги.

Альфами, которые не являются монстрами.

А вместо этого я изнываю от жажды её прикосновений, схожу с ума по её запаху, собираюсь принести ей любимую еду, и хуже всего... надеюсь, что она снова посмотрит на меня так же.

Я в полной заднице.