Крисджен

У Арми Йегера есть темная сторона.

Иисусе. Я подавляю улыбку. Он хорошо притворяется покорным, не так ли? Может, Мейкону стоит ослабить его поводок. А может, именно поэтому он этого и не делает.

Ноябрьский ветер врывается в его комнату, раздувая шторы, и я чувствую тело Арми, плотно прижатое к моей спине. Но я чувствую его и везде. Следы, оставленные его зубами. Его хватку.

Я сжимаю ноги; кожа глубоко внутри саднит.

Он утыкается мне в шею, а я выгибаюсь, прижимаясь задницей к его паху, и тянусь назад, лаская его шею. Мы оба стонем.

Прошлая ночь была агрессивной. Прямо как на диване. Это должен был быть он или Айрон. Мне бы просто спросить, но мне стыдно, что я не знаю, и я не уверена, что почувствую, когда узнаю.

Мейкон не оттолкнул бы меня в гараже, если бы уже спал со мной, а я не хочу, чтобы это был Даллас.

Но чувство вины заставляет меня замереть, пока я смотрю на развевающиеся шторы.

Прошлая ночь казалась особенной. У бассейна тоже было по-особенному.

Но я бы предпочла любить их. Айрона, Арми и Трейса.

Я переворачиваюсь, прижимаясь к груди Арми и глядя на его спящее лицо.

Он единственный, кто продолжал держать меня. Даже когда всё закончилось. Даже если считать Майло. Кто знает, что заставило маму Декса поступить так, как она поступила — у каждой истории две стороны, — но я знаю, что Арми любил ее. И он любил ее правильно.

Плач Декса зажигает радионяню; прошлой ночью Арми перенес его в комнату Лив, чтобы побыть в уединении.

Арми вздрагивает и со стоном роняет голову обратно на подушку. Я убавляю громкость на тумбочке и начинаю подниматься.

— Я проверю его.

— Нет, — он тянет меня обратно. — Я сам.

— Я всё равно оставила телефон внизу, — он нужен мне на случай, если позвонят брат или сестра. — Я проверю его. Но если он испачкался, я тебя разбужу.

Он тихо смеется в подушку.

— Спасибо.

Я знаю, что он вымотан, и уверена, что как эмоционально, так и физически. То, что Мейкон сделал с ним прошлой ночью, возможно, причинило Арми самую сильную боль в его жизни, если не считать смерти родителей.

Я нахожу пару его боксеров в ящике и натягиваю их, а затем беру его серую толстовку со стула и надеваю через голову. Направляясь к двери, собираю волосы в хвост и вижу, как Арми переворачивается на живот и обнимает одну из подушек.

Я закрываю за собой дверь и на цыпочках иду в соседнюю комнату Лив. Приоткрыв дверь, вижу Декса, стоящего в манеже и смотрящего на меня поверх бортика.

Я наклоняюсь и беру его на руки.

— Тебе уже больше года, мужичок, — шепчу я, держа его на руках. — Ты должен спать всю ночь напролет.

Но, с другой стороны, он тоже Йегер. Он родился неугомонным.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я щупаю его подгузник, вспоминая, каков на ощупь полный, еще со времен Пейсли. Не то чтобы я когда-либо их меняла.

Но он сухой. Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Не смотри на меня так, а то из меня ты тоже будешь вить веревки.

Он булькает какими-то детскими звуками, и я начинаю его качать.

— «Shout, shout», — напеваю я. — «Let it all out».

Я продолжаю, тихо мурлыча слова, которые знаю, и напевая мотив там, где не знаю. Его головка опускается мне на грудь, пока я покачиваюсь взад-вперед; наверное, он чувствует запах своего отца от толстовки. Я поглаживаю его темные волосы на затылке, и мое сердце переполняется от ощущения его маленького тельца, прижатого к моей груди. Я пропускаю его темные пряди сквозь пальцы, чувствуя, как он тяжелеет и сдается сну, но пою песню еще раз, подержав его еще немного.

Уложив его на спинку, я нахожу пустышку и даю ему. Его глаза всё еще открыты, но лишь чуть-чуть. Я накрываю его одеялом и глажу по груди.

Покинув комнату так тихо, как только могу, я спускаюсь по лестнице, всё еще чувствуя между пальцами его волосы, мягкие, как вода.

Матери. Даже когда это не так, сказал Мейкон.

Я качаю головой и захожу в гостиную в поисках своего рюкзака. Телефон, наверное, сел.

Достав его из кармана, я сворачиваю на кухню и наливаю себе стакан воды.

Я смотрю в окно на кромешно-черную ночь, замечая желтые глаза, смотрящие в ответ откуда-то из-за бассейна, пока пальмы, темно-синие в лунном свете, танцуют на ветру. До моих ушей доносится храп, и я смотрю в потолок: реально слышу Трейса даже здесь, внизу.

Шепот ветра кружит вокруг дома, сотрясая ставни, словно мы находимся в эпицентре воронки, вокруг которой всегда назревают бури; я закрываю глаза — больше всего я люблю быть здесь ночью. Здесь всё разговаривает. Даже половицы.

Сквозняк бросает прядь волос мне в лицо, и я чувствую его. Позади себя.

— В морской пехоте... — говорит он; его дыхание обжигает мне ухо.

Но это не Арми.

— Мы бы назвали тебя казарменной подстилкой, — говорит мне Мейкон. — Девчонка, которая просто переходит из комнаты в комнату.

У меня перехватывает дыхание; я открываю глаза и вижу, как он, протянув руку из-за моей спины, ставит на столешницу бутылку «Джим Бима». Он сжимает горлышко рукой, нависая надо мной сзади.

Сделав вдох, я снова перевожу взгляд за окно и делаю еще один глоток воды.

— В моем мире, — говорю я ему, — мужчины тоже оскорбляют женщин. Не могу сказать, что шокирована тем, что между тобой и Майло Прайсом мало разницы. Или тобой и Каллумом Эймсом. Или тобой и моим отцом.

Я не хочу его злить, потому что тогда он отравит жизнь всем остальным, но я не член семьи. Я не обязана любить его, несмотря ни на что.

Я поворачиваюсь, оценивая тени под его глазами, которые с каждым днем становятся всё темнее, но замираю, замечая желтоватый оттенок его щек. В его голосе звучала злость, но выражение лица дрогнуло, словно он просто изо всех сил пытается злиться. Словно это последняя эмоция, на которую он способен, а я — единственная, кто у него остался.

Я моргаю, переводя взгляд с бутылки на него.

— Это дерьмо не приносит тебе ни капли пользы.

Он усмехается.

— Каждый из моих братьев, с которыми ты трахалась, пьет.

— Они пьют ради веселья. Ты — нет.

— Видишь ли, вот тут ты ошибаешься, — он отстраняется от меня и тяжело опускается на стул за столом, всё еще сжимая бутылку. — Прямо сейчас я голоден, — говорит он мне. — Я хочу есть, и это чертовски приятное чувство.

Я слушаю. Он говорит, и я хочу, чтобы он говорил.

— Меня радуют мелочи, — говорит он хриплым голосом. — Запах, доносящийся из окон. Прохлада сегодняшней ночи. Легкая влажность, оседающая на коже, — он сглатывает, и я смотрю, как кадык дергается на его горле. — Шум ветра снаружи, и то, как всегда казалось, будто этот дом вырос из земли, прямо как деревья.

Я вцепляюсь в край раковины позади себя.

— Прямо сейчас я не хочу быть ни в каком другом месте, — он почти улыбается. — На этом стуле, на этом полу, который всё еще в пятнах от кофейной гущи, въевшейся в щели, когда Лив в четыре года разбила кофейник, борясь с Арми.

Он опускает глаза; его длинные ноги в джинсах вытянуты вперед, пока он откидывается на спинку стула.

— Рядом с плитой, на которой готовил мой отец, — шепчет он, — и всегда следил за тем, чтобы я смотрел и учился, потому что знал, что когда-нибудь мне это понадобится.

Он продолжает:

— Я не беспокоюсь о Заливе и о том, как через год Трейс будет гребаным садовником в загородном клубе, который они построят на земле, где поселились его предки. Арми будет жить в трейлере. Мы больше никогда не увидим Далласа, а Айрон будет постоянно садиться в тюрьму и выходить из нее до конца своих дней, потому что, что бы я ни делал, — он делает паузу, и я слышу напряжение в его голосе, — я не смог ничего изменить.

В глазах щиплет.

Ничего этого не случится. Не может случиться.

— Сегодня я люблю их немного больше, а ты мне не нравишься немного меньше, — он поднимает бутылку, делает глоток и ставит ее обратно на стол, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. — И, возможно, я почти понимаю, что им в тебе нравится.

Жар его взгляда согревает мою кожу.

— А где будешь ты? — спрашиваю я его.

Он снова встречается со мной взглядом.

— Ты сказал, что Арми будет жить в трейлере, — напоминаю я ему. — Айрон — в тюрьме. Даллас уедет... А где будешь ты во время всего этого?

Он замирает, как статуя. Затем снова берет бутылку.

— О, я не думаю, что сам задержусь здесь надолго.

Мой желудок сжимается в тугой узел. Если он уйдет, всё закончится.

Он встает, выходя из кухни, а я стою там, слушая, как его шаги раздаются на лестнице. Наступает мгновение тишины, а затем дверь его спальни наконец закрывается.

Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Что, черт возьми, это значило?

Что он имеет в виду?

Я иду, медленно поднимаясь по лестнице, и останавливаюсь, глядя на фотографии на стене. Семейные фото, ни одно из них не сделано профессионалом или в студии.

На болоте. На лодках. На пляже. В гостиной. Первые машины. Дни рождения.

Но ни одного снимка за последние восемь лет. Ни одного, где Лив или Трейс были бы подростками. Даллас с длинными волосами — похоже, ему там лет десять.

Мейкон и Арми есть на очень многих, потому что их полностью вырастили родители, которые и делали фотографии.

Арми с его красивыми зелеными глазами.

Мейкон с карими глазами матери.

Их мать. Я нахожу ее на одной из фотографий. Длинные темные волосы, как у Лив, и улыбка, которая не касается глаз. Глаз, которые всё равно прекрасны, несмотря на темные круги.

Прямо как у Мейкона.

Я просматриваю фотографии, замечая, что по мере взросления детей снимков с ней становится всё меньше, но на каждом из них она худеет всё сильнее и сильнее.

Слеза скатывается по моей щеке; я подхожу к комнате Арми, но не захожу внутрь. Вместо этого я пересекаю коридор и направляюсь к комнате Мейкона.

Прислонившись спиной к стене рядом с его дверью, я сползаю на пол и прислушиваюсь к нему в комнате, где она умерла.