Крисджен

Задние фары исчезают вдали. Когда рев машин стихает, Залив остается пустынным и тихим, а я захожу в гараж Мейкона. Мой «Ровер» поднят на подъемнике, примерно в шести дюймах от пола, и двух шин не хватает.

Ремонт машины не должен был занять так много времени, но я не жалуюсь. Он занят, и мне вообще повезло, что он за это взялся. Да еще и бесплатно.

Из колонки на полке играет Hozier, и я обхожу машину кругом. На некоторых участках краска зашкурена — везде, где у меня были царапины или, может, пара вмятин. Я не знаю. Я не считала, сколько раз чья-то автомобильная дверь хлопала по моей, или те несколько раз, когда я наезжала на кусты или продиралась сквозь деревья, тайно гуляя с друзьями и наводя хаос, как идиотка.

На водительской двери больше нет двухфутовой полосы серебристой краски, которую я вдруг заметила однажды утром, выйдя из дома этим летом. По случайному совпадению, накануне вечером я (в очередной раз) отшила Майло. Наверное, это как-то связано.

Мейкон выходит из дома и останавливается на верхней ступеньке. В одной руке он держит промасленную тряпку, в другой — какую-то автомобильную деталь. Я откашливаюсь.

— Айрон заменил две поврежденные шины, — говорю я, обходя машину. — А что не так с остальными двумя?

Я не собираюсь нервничать. Если он велит мне проваливать, я так и сделаю. Посмотрим, что будет.

Но он продолжает спускаться по лестнице и вместо этого отвечает:

— Они были лысыми.

Я провожаю его взглядом, отмечая темные круги под глазами, которые теперь никуда не исчезают. Я думала, что после того душа он пошел спать. Замечаю на столе пакет с едой — всё еще нераспечатанный.

Я приседаю, поднимая с бетонного пола кусок наждачной бумаги.

Но тут до моих ушей доносится шипение, и я замираю, судорожно вздохнув. По одну сторону от гаражной двери, свернувшись кольцом, сидит змея — серая с черными пятнами. Это же...

Это же...

О, черт.

Я резко перевожу взгляд на Мейкона, но он уже там. Он наклоняется, и я открываю рот, чтобы закричать и остановить его, но он дергает змею за хвост, перехватывает за шею, и я смотрю, как он выходит на улицу и швыряет ее в лес на другой стороне дороги.

Я тяжело дышу, сердце колотится как отбойный молоток, но он разворачивается и направляется обратно к своему верстаку, даже не глядя на меня.

Это была...

Это была...

Какого хрена? У нас тут, конечно, есть дикая природа, но это была ямкоголовая змея. Карликовый гремучник. В шестом классе мы делали проект об опасных животных в нашем районе. Я помню.

Я прижимаю руку ко рту, готовая расстаться с содержимым желудка.

Озираюсь по сторонам, проверяя, нет ли здесь еще змей. Такое ведь не может случаться часто, правда? В Сент-Кармен мы их обычно не видим.

Бросаю взгляд на Мейкона. Он сидит на корточках по другую сторону машины, и я слышу скрежет наждачной бумаги по металлу, словно то, что только что произошло, не могло обернуться трагедией за секунду.

Словно отправиться в одиночку на поиски сбежавшего аллигатора пару недель назад тоже не было безрассудством.

Он продолжает играть со смертью.

Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя, но затем я подхожу к машине с противоположной от него стороны и начинаю зашкуривать небольшую царапину, о которой он, вероятно, даже не знал. Ему правда не нужно восстанавливать мне краску, но говорить что-либо уже слишком поздно. Теперь ему придется это сделать.

Я тру наждачкой небольшую царапину, но уже через пару минут рука начинает гореть. Меняю позу, прикладывая больше усилий. Кончики пальцев покалывает от трения.

Я смотрю на него сквозь пассажирские окна, но когда он поднимает глаза, снова опускаю взгляд. Он меня не выгоняет. Полагаю, это хороший знак.

Но в следующее мгновение он уже стоит надо мной. Я поднимаю глаза и вижу пару перчаток в его руке.

— Я в порядке, — заверяю я его.

— Надень их сейчас же, — говорит он. — У женщин должны быть мягкие руки.

Я выгибаю бровь.

— Почему? Потому что мы нежные создания?

Ой, да ладно...

Но он выплевывает:

— Потому что вы матери.

Я снова смотрю на него, и он впервые за всё время моргает. Затем опускает взгляд.

— Даже когда это не так.

Я не знаю, что это значит, но замираю на месте. Я не мама. И не стану ею в ближайшее время.

Я потираю кончики пальцев большим пальцем, отмечая, что они всё еще мягкие, хотя в ресторане я мою их по сто раз на дню. Пейсли нравится запах лосьона, который Мариетт ставит возле раковины.

Я беру перчатки, затем он стучит по машине ближе к крыше, показывая мне еще одну царапину, о существовании которой я не подозревала.

Я воспринимаю это как приглашение остаться.

Он полирует царапину на крыше, оставшуюся от ветки дерева, которую я как-то задела, а я зашкуриваю пять мелких царапин от бутылки с колой, которую Марс подбросил прямо вверх, и она случайно приземлилась мне на капот. Мейкон приступает к замене двух колес, а я в последний раз осматриваю машину на предмет оставшихся изъянов.

Начинает играть «High Enough» группы Damn Yankees, и я вдруг не могу перестать улыбаться. Немного активнее затираю царапину, погрузившись в свои мысли.

— Мой папа слушал эту музыку, — говорю я. — Когда я была маленькой.

Он сидит на корточках по другую сторону машины, закручивая гайки.

— У него был «Корвет» восьмидесятых, который он купил в колледже, — продолжаю я, — и мне не разрешалось трогать машину, но он купил мне такой детский электромобиль, и я чинила свой, пока он работал над своим.

Я до сих пор отчетливо всё это вижу. Он на подъездной дорожке, моя машинка припаркована позади его.

— Он был розовым — мой, в смысле — и мне нравится розовый, но на той машине было оттенков пятнадцать розового. Выглядело просто ужасно, — я смеюсь вслух, хотя на глаза наворачиваются слезы. — Он пил пиво, а я — клубничную газировку. Прямо на подъездной дорожке. Музыка на полную. Легкий ветерок.

Я сглатываю ком из иголок в горле. Это было идеально.

Я не видела его уже несколько месяцев.

— Тогда он был другим, — говорю я, и мой голос смягчается. — Наверное, он забыл о вещах, которые любил.

Свои любимые группы, свой «Корвет», свои мечты...

— Наверное, я тоже забуду то, что люблю, — я возвращаюсь к зашкуриванию. — Жизнь просто поглощает тебя. Ты теряешь себя. Тот, кем ты был в пять лет — это настоящий ты. До того, как всё начало тебя убивать.

В детстве мой отец не мог быть одержим своим пакетом акций. Он хотел чего-то другого.

Теперь я вижу маму Клэй в реальном мире. Она покупает коттедж на берегу моря. Учится садоводству. Носит джинсы и ест мороженое на тротуаре.

Впадает в детство, говорит моя мама. Кризис среднего возраста, говорит она.

Но это не так. У мамы Клэй нет кризиса среднего возраста. Она просто вспоминает настоящую себя.

Я смотрю на Мейкона сквозь окна и вижу, что он просто сидит там, неподвижно.

Я не хочу продавать ни частички себя Джерому Уотсону. Я не хочу терять время.

Я подхожу ближе; Мейкон видит, что я иду, и снова принимается за колесо. Он уже установил остальные, а теперь откручивает гайки с четвертого. Того самого, в которое Арасели вонзила свой нож. Он поворачивает ключ, ослабляя первый болт.

— Можно я попробую? — спрашиваю я. — Чтобы научиться? На случай, если я когда-нибудь сломаюсь на дороге одна?

Он открывает рот, набирая воздух для того, что обещает быть тяжелым вздохом, и встает, даже не взглянув на меня.

Я наклоняюсь, хватаю гаечный ключ обеими руками и тяну; болт легко поддается. Я кручу и кручу, пока он не отскакивает, а затем надеваю инструмент на другой болт. Схватившись обеими руками, снова тяну, но на этот раз он не поддается. Дергаю, вкладывая в это все свои силы. Должно быть, тот последний он уже ослабил. Я дергаю снова и снова, кряхтя, но затем останавливаюсь и поднимаю глаза.

— О, знаешь что? Нам стоит снять TikTok.

Но он рявкает:

— Встань.

Я встаю и смотрю, как он ставит один свой замшевый рабочий ботинок на длинную рукоятку ключа и встает на нее, показывая мне, как использовать свой вес, чтобы ослабить болт.

Рукоятка поддается, и он сходит с нее.

— Круто, — я сияю, глядя на него. — Спасибо.

Он не улыбается в ответ. Он отходит, а я снова сажусь на корточки, крутя ключ, пока гайка не отваливается.

Я смотрю через плечо.

— И спасибо за шины.

Он открывает пакет с едой, который я оставила несколько часов назад, нюхает, морщится и бросает его обратно на верстак.

Не знаю, почему он просто не скажет ей приготовить ему стейк, или какое-нибудь рагу, или хотя бы омлет. Что-нибудь легкое, если он устал от бургеров. Для этого нужно всего лишь отправить сообщение.

Переместившись вперед к колесу, я опускаюсь на колени и забираюсь руками за него, крепко обхватывая. Раскачивая его взад-вперед, я стягиваю его с оси, но Мейкон оказывается рядом еще до того, как оно успевает упасть мне на ноги.

Он пытается забрать его, но я его останавливаю.

— Просто возьми с другой стороны.

Он поджимает губы, хватается за другой край и быстро идет спиной вперед, а я тороплюсь не отставать, чтобы не выпустить колесо.

— Почему ты не пошел в клуб, как все остальные? — спрашиваю я, когда мы кладем шину поверх трех других. — Хочешь пойти?

Он вышвырнет меня отсюда с секунды на секунду, если я не заткнусь.

Я отряхиваю руки, не сводя глаз с его спины, пока он нажимает кнопку рядом с гаражной дверью, закрывая ее, и выключает верхний свет. Рабочая лампа у меня под капотом всё еще светится. Полагаю, на сегодня мы закончили.

Я подхожу к раковине и выдавливаю на руки мыло.

— Я пойду с тобой, если не хочешь заходить туда один, — говорю я ему.

Но он включает воду, рявкая:

— Я же сказал тебе надеть перчатки.

Он смотрит на смазку, покрывающую мои руки, и хватает какую-то щетку с посеревшей, изношенной щетиной. Щедро льет на нее мыло.

Взяв одну из моих рук, он начинает ее тереть, изо всех сил стараясь быть осторожным, судя по его побелевшим костяшкам и поджатым губам.

— Ты когда-нибудь был в стриптиз-клубе? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

Жар его тела согревает меня.

Я улыбаюсь.

— Не могу представить тебя там.

— Я был в гребаной армии, Крисджен.

Мое сердце начинает бешено стучать. Он знает мое имя. Он произносит его уже во второй раз.

Не знаю, почему меня это удивляет, но это так. Я был в гребаной армии, Крисджен.

Крисджен.

Он знает меня.

— Что? — слышу я его вопрос.

Я поднимаю глаза, вижу, что он пристально смотрит на меня, и понимаю, что слегка улыбаюсь.

Я отмахиваюсь от этого.

— Ничего. Так ты хочешь пойти?

— Нет.

Я пожимаю плечами и бормочу:

— А я вроде как хочу.

— Какого хрена тебе там делать?

— А почему ты не хочешь?

— А тебе какое дело?

И правда, какое мне дело? Понятия не имею. Почему я вообще сейчас здесь?

— Черт побери, — он бросает щетку в раковину. — Я же велел тебе использовать чертовы перчатки.

Я смотрю на его лицо, пока он выдавливает другое мыло себе на руки и втирает его в мои. На задней части его челюсти есть крошечный шрам. Впадинка с несколькими лучами — как падающая звезда. Я никогда раньше его не замечала.

Но я всегда замечала всё остальное.

Постоянную морщинку между его бровями. Усталость в глазах. Напряжение в мышцах, а также стресс и гнев, которые накатывают от него волнами всё сильнее каждый раз, когда я его вижу.

С ним нелегко, но он хороший человек. Я это знаю. Он кормит этих людей. Помогает их семьям. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы вернуться домой и растить братьев и сестру.

— Мне кажется, кто-то должен заставлять тебя улыбаться, вот и всё.

Мой голос звучит очень тихо, потому что сердце колотится так сильно, что становится больно.

— Я буду счастлив, если люди вокруг меня хоть когда-нибудь будут делать то, что им говорят, — рычит он, смывая мыло с наших рук. — Вы все не слушаете, потому что думаете, будто я не пожил подольше и не могу знать какое-то дерьмо.

Его запах проникает мне в нос, и я борюсь с желанием переплести свои пальцы с его. От наших соприкасающихся рук вверх по рукам разбегаются мурашки.

— Кто-то должен заботиться о тебе, — шепчу я, опуская глаза. — По ночам.

Он замирает и просто стоит; он может оттолкнуть меня, если захочет, потому что он всегда так поступает со всеми остальными. В конце концов они просто перестали пытаться. Я не хочу его бояться.

— Ты целыми днями обо всех заботишься, — тихо произношу я. — Кто-то должен любить тебя.

Его грудь тяжело вздымается и опускается, и я опускаю глаза на коричневый кожаный ремень, обхватывающий его узкую талию. На фоне его золотистой кожи.

— Трогать тебя... — но я лишь беззвучно шевелю губами. Не думаю, что он меня слышит.

У него должна быть женщина. Одна женщина, потому что с таким телом, как у него, нельзя просто размениваться на случайные связи. Он создан для чего-то особенного.

В глубине души Арми, Трейс и Айрон тоже, и, возможно, даже Даллас — для кого-то достаточно смелого, но Мейкон... Я просто хочу увидеть, как он выдыхает.

Ему не нужны случайные бабы. Ему нужна она — та, кто сможет унести его далеко-далеко, просто закрыв за собой дверь.

— Я не умею танцевать, — я выключаю воду и вытираю руки. — Не так, как девушки в клубе, поэтому не смогу станцевать для тебя приватный танец, но... я могу согнуться пополам.

Он переводит взгляд на меня как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край раковины на уровне бедер, держусь за него и прогибаюсь назад так, что мой хвост касается задней стороны моих лодыжек.

Я тут же выпрямляюсь и хватаю связку ключей, свисающую из его кармана, размахивая руками перед ним, как фокусник.

— А еще я умею заставлять твои ключи исчезать.

Я небрежно швыряю их куда-то себе за спину, делая вид, будто он совершенно не заметил, как я только что их выбросила.

Он выгибает бровь.

Я поднимаю палец, также отмечая:

— Я могу просвистеть «Аве Мария». Всю песню целиком.

И я начинаю высвистывать первые несколько нот. А-а-а-а-ве-е-е Ма-а-а-ри-и-и-я-я-я...

В его глазах мелькает тень веселья, и теперь там определенно читается улыбка. Я слишком хорошо знаю его хмурые взгляды, чтобы понять: сейчас это не он.

Его тело возвышается надо мной; его широкие плечи запирают меня в пространстве, которое у меня нет ни малейшего желания покидать.

В животе начинают порхать бабочки.

— А еще я могу... — мои щеки обдает жаром. — Сделать кое-что еще.

Внезапно я не могу смотреть ему в глаза. Я пялюсь на его живот и шепчу:

— То, чего не делают в «Фламинго Фло».

Он не двигается, и, хотя от его безраздельного внимания меня почти тошнит, я вся горю.

— Пожалуйста, только не злись, ладно? — я знаю, что он никогда бы надо мной не посмеялся, но я также знаю, что он не любит, когда на него давят.

Скрестив руки на талии, я берусь за подол своей толстовки и стягиваю ее через голову, прихватив вместе с ней и футболку. Всё еще опустив глаза, позволяю одежде соскользнуть с руки на пол. Я жду ровно столько, чтобы понять, собирается ли он меня останавливать, и, когда этого не происходит, остаюсь стоять в нежно-голубом кружевном бюстгальтере и начинаю расстегивать джинсы.

— Тебе не обязательно меня трогать, — говорю я ему. — Просто, пожалуйста, не смотри мне в лицо.

Но он смотрит. Его взгляд обжигает мне щеки.

— Не мог бы ты включить воду? — прошу я, медленно спуская джинсы для него. — Немного потеплее, если можно?

Я чувствую, как его взгляд скользит вниз по моему телу, к кружеву трусиков в тон, и поднимается к бюстгальтеру, который не скрывает затвердевших сосков.

Он наклоняется, и я задерживаю дыхание, когда он включает воду позади меня. Слышу, как она льется в раковину.

— Переключи на шланг, — говорю я.

Он медлит, но затем... поворачивает рычажок, и поток воды переключается, выливаясь из шланга на бетонный пол. Ручеек вытекает из гаража, увлекаемый легким уклоном фундамента, и я наклоняюсь, подбирая шланг.

Стянув трусики до бедер, я отвожу ногу в сторону, раскрываюсь и позволяю струйке воды литься на мой клитор. Я смотрю, как она увлажняет меня, дразня нежную кожу, и через мгновение пульс начинает биться чаще, а внизу всё заливает жаром, пока я становлюсь всё более влажной.

Что самое худшее может случиться? Он накричит на меня? Заставит почувствовать себя дурой?

Я затыкаю отверстие шланга большим пальцем, и вода бьет упругой струей, с силой ударяя по моей жемчужине; это так чертовски приятно, что я закрываю глаза.

Я подаюсь навстречу струе, дыша всё тяжелее, слегка покачиваясь всем телом и снова и снова направляя брызги медленными кругами по своему клитору.

Как бы мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне. Я бы позволила ему.

Я стараюсь этого не делать, но всё же поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом, прикованным к моему лицу. Мое сердце гулко бьется в грудь. Он не смотрит представление. Он смотрит на меня. Я же просила его этого не делать.

Но он меня не останавливает.

Вода стекает по моим ногам, промачивая одежду насквозь. Я откидываюсь на раковину, наблюдая, как вода каскадом струится по моему телу.

— Я пробовала пальцами, — говорю я ему. — И вибратором, но вот так мне нравится больше всего. Иногда я подолгу сижу в душе, лежу в ванной с душевой лейкой и... делаю это с собой снова и снова.

Волна удовольствия прокатывается по моему телу, я вздыхаю, моя грудь опускается.

— Я боюсь тебя, — шепчу я ему. — Я боюсь того, что о тебе шептались, пока я училась в старшей школе, и еще больше боюсь того, что сама думала о тебе, хотя даже не знала тебя.

Мои мысли возвращались к образу Мейкона Йегера, и к тому, что, хотя у него был полный дом родных и целое племя на его стороне, я всё равно всегда считала, что он один против всего мира.

— Но больше всего... — судорожно вздыхаю я, — мне страшно, когда ты смотришь на меня, а ты делал это всего пять раз с тех пор, как я впервые переступила порог твоего дома, — я облизываю губы, глядя на него, и ненавидя то, как все эти истории, которые я слышала, упускали самое главное — то, как он вкалывает до такой степени, что не спит ночами. Я помню каждый раз, когда наши взгляды встречались. — И я боюсь того, почему сегодня вечером я поехала бы в тот клуб с твоими братьями только в том случае, если бы там был и ты.

Я хотела поехать. Просто не хотела уезжать без него.

— Ты ведь уже не в первый раз видишь мое тело, правда? — спрашиваю я, но не могу поднять на него глаза. — Ты смотрел на меня у бассейна в ту ночь?

Арми, Трейс и Даллас были у Мариетт после «Красной правой руки».

— Я думаю о тебе, — шепчу я. — А ты когда-нибудь думаешь обо мне? Ты вообще замечаешь мое существование большую часть времени?

Я наклоняюсь к нему; макушка моей головы оказывается как раз под его подбородком.

— Держи, — говорю я ему, направляя его руку к шлангу.

Он берет его, а я распускаю хвост, наблюдая, как его грудь вздымается и опускается всё быстрее, пока я расстегиваю бюстгальтер и бросаю его на пол.

Я тянусь, чтобы забрать шланг, но он бросает его на землю, и вода образует целую реку, стекающую по гаражу. Он прижимается своим лбом к моему за секунду до того, как тянется к чему-то на стене, щелкает выключателем, и я слышу, как запускается какой-то аппарат.

Я с шумом втягиваю воздух, глядя ему в глаза и понимая, что сейчас произойдет. Мое сердце начинает биться как сумасшедшее, когда он переключает воду обратно на кран, споласкивает конец шланга от промышленного пылесоса, а затем прижимает конец длинной серой трубы прямо к моему клитору.

Труба начинает всасывать, я вздрагиваю, и он хватает меня за бедро другой рукой, удерживая на месте.

— Ах, — всхлипываю я, вцепляясь обеими руками в края раковины позади себя и откидывая голову назад. Мою плоть затягивает внутрь, я извиваюсь, но всё время пытаюсь прижаться еще ближе. Я выгибаюсь, волосы падают мне на лицо, а от вакуума кружится голова. О боже. Блядь.

Это намного лучше, чем вода.

Я обхватываю его руками: одной вцепляюсь ему в затылок, другой обнимаю за талию, кладу голову ему на ключицу и толкаюсь бедрами ему навстречу; оргазм нарастает и, блядь, вот-вот накроет. Я тихо стону, жар закручивается внизу живота, пока... вот оно.

Я задерживаю дыхание, цепенею и сжимаю его еще сильнее, вскрикивая, когда оргазм взрывается внутри меня. В животе всё переворачивается, голова откидывается назад, и я просто держусь.

Я закрываю глаза и отдаюсь этим волнам, наслаждаясь ощущением его взгляда на своем теле.

Он бросает трубу от пылесоса, и я прижимаюсь к его груди, сжимая его ремень перед собой. Всё такое легкое. Голова идет кругом.

И когда он обнимает меня в ответ, всё становится таким теплым. Как одеяло. Как горячий душ. Рай.

Мне так отчаянно хочется посмотреть на него. Сказать ему, чтобы он уложил меня на заднее сиденье моей машины прямо здесь, в гараже, и вошел в меня. Я открываю рот, чтобы сказать это, но вместо этого он начинает натягивать на меня трусики.

— Это было расслабляюще, — выдыхает он мне в висок. — Спасибо.

Наши грудные клетки вздымаются в едином ритме, когда он лезет в карман, и я опускаю глаза, видя, как он засовывает двадцатидолларовую купюру за резинку моих трусиков. Мой желудок скручивает узлом.

— Ты хорошая девочка, — говорит он.

А затем оставляет поцелуй на моем лбу и возвращается на кухню, закрывая за собой дверь. Оставляя меня одну, со спущенными до колен джинсами, так больше и не взглянув мне в лицо и не произнеся моего имени.

Я стискиваю зубы, чтобы подбородок не дрожал.