Игорь Степанович сидел напротив Гущина. После акции в подземелье СИЗО он отвез Бориса к себе на хутор Усьман, переоделся, взял денег, взял больше патронов к пистолету, забегая вперед нужно сказать, что они, к счастью, не понадобились. И вернулся в город как можно скорее, ночевал у Гущина. Они были одни в квартире, дочку Катю Гущин услал еще днем в Москву к друзьям. Но сам не полетел, как настоятельно просила его по телефону Тома. Игорь ей сказал: «Я с ним пока побуду, посмотрю, что там происходит. Ты не беспокойся, я в случае чего в обиду его не дам».

Вот он сидит, только что выпил стопку водки, закусывает соленым огурцом, Гущина в обиду не дает, хотя пока никто его обижать вроде и не собирается.

Так что можно Игорю Степановичу спокойно выпить. Завтра будет день, надо встретиться с Гришей, старым знакомым, поговорить. Все обсудить. Вообще хорошо бы и Льва Иосифовича позвать, спокойно ему объяснить, успокоить. Вместе все и запланируем, что сможем, конечно. Мы тут остаемся, четверо мужчин, женщинам придется на время уехать. Нечего им тут делать.

Гущин тоже закусывает соленым огурцом. Гостя намеревается положить в комнате Бориса, там все готово еще с прошлого Игоря Степановича приезда.

Гущин потрясен главным событием. К тому, что Бориса, извлеченного из тюрьмы, увидеть пока нельзя, отнесся стоически. Если существует хоть сотая доля вероятности, что Гущин наведет на Борин след милицию, то, конечно, Гущин подождет. А за Игорем Степановичем точно никто не следит, уж он-то заметил бы, значит, Боря в относительной безопасности. И возник сегодня вечером такой естественный тайм-аут. Можно выпить спокойно. А с Игорем Степановичем Гущин давно хотел серьезно поговорить. Игорь Степанович, как объяснила Тома, хорошо знает мир подземных коридоров и пещер. И знает, как понял из предыдущего разговора Гущин, также и о великанах, которые там живут. Которые зачем-то делают невероятную тайну из своего существования. Как будто публика тут наверху серьезно могла бы поверить в их существование. А не могла бы? Да хоть сфотографируй их или сними на видео вместе с их страшными рептилиями, что бы было? Ну попало бы это в интернет. Ну все стали бы кричать — сенсация. Ну покричали бы и забыли. Есть вещи поважнее. Водка вон может подорожать. С акцизами там хрень какая-то новая затевается. А вы про каких-то сказочных великанов. Да перестаньте, кто их видел? Ах, я сам и видел? Ну видел. Или приснилось, точно уже не помню. Не до этого!

Гущин отлично умел отличать сон от яви. Он был также совершенно уверен, что и Игорь Степанович такие вещи не путает. И кроме Томы, это единственный человек, с которым можно поговорить.

— Больше писем не было, — сказал Гущин, — я пробовал задавать вопросы, так как рекомендовали, в письмах самому себе. Но никаких ответов я не получил. Адрес, с которого я получил первое и пока последнее письмо не существует, я проверил.

— Ничего, надо будет, он напишет. Это хороший знак, что он не пишет.

— Почему — хороший знак?

— Значит, еще не вечер. Он напишет, когда будет нож на горле. Он же не писал, чтоб дружбу поддерживать. Ему зачем дружбу поддерживать? У них принцип такой — как мы в троицу верим, так они верят, что с нами контакты не ведут к добру. А что? Разве ведут? Разве они не правы?

— Может, еще по одной?

— А как же? Твое здоровье.

— Твое здоровье.

— Да… восемнадцать лет назад. Было мне тогда очень и очень херово, я понял, что… ну, это не важно… Что мне придется заново привыкать жить в своем доме с моей женой, детьми и что я, может, и не смогу привыкнуть. И мой друг погиб, и вообще… И он в последний день сказал, что я буду теперь вместо него ходить по этим коридорам под землей, вместо него смотреть, чтобы все там было в порядке. Да. Раньше он ходил, а когда погиб, то теперь я вместо него, потому что там должен ходить кто-то живой. И я, помню, шел и шел однажды, и зашел очень далеко. И вспомнил.

Гущин слушал очень внимательно. Сам Гущин оказался под землей всего один раз. Совершенно случайно. Он просто провалился под лед, это было на Севере. Он никогда никому не рассказал о том, что там произошло. Только Томе рассказал, ему разрешили рассказать Томе. Она могла знать, у нее хватило сил знать это и спокойно жить. Она и ему помогла привыкнуть к тому, что он это знает и ничего не должен делать с этим своим знанием. Ни писать про это, ни говорить, вообще пореже думать об этом.

А это было непросто, потому что у Гущина в голове все было неплохо разложено по полочкам, и он не мог просто начать думать, что это была галлюцинация или сон или что-то в этом роде. Отлично понимал, что это была реальность, что это знание может иметь для людей на земле огромное значение, что это ключ к разрешению самых таинственных вопросов человеческой древней истории и вообще антропологии, что это невероятно интересно, что это притягивает, мучает, об этом невозможно не думать. Но думать об этом нельзя. Это не твоя тайна и ты дал слово. Ты дал слово человеку, который был неправдоподобно похож на тебя самого, только рост его около четырех метров. И он сказал, что тебе можно верить. С тех пор одним из важных смыслов твоей жизни стало убеждение, что ты не можешь подвести его, обмануть его. Поэтому даже в твоем компьютере нет об этом ни слова. И письмо, которое ты от него получил, ты удалил, как он просил сделать. Но предварительно ты несколько раз прочитал это письмо и очень хорошо запомнил, что там написано. И сейчас ты услышишь об этом от еще одного человека, видевшего подобное тому, что видел ты. Человека, который, в отличие от тебя, допущен ко всем этим тайнам.

Гущин прекрасно понимает, о чем бывший участковый хотел сказать, но не сказал. Гущин понимает, что этого человека связывает с Тамарой что-то намного более важное, чем просто старое знакомство. Он никогда не спрашивал Тому про это, просто считал, что ему необязательно знать подробности. Что Тома, конечно, все бы ему сказала, но у человека могут быть воспоминания, которыми необязательно делиться даже с самыми близкими. И не стоит создавать ситуацию, в которой человек будет вынужден с тобой этим все-таки поделиться. Потому что не будет же Тома врать и запираться. Вот и не надо ее спрашивать. А что Игорь даже до сих пор чувствует в его, Гущина, присутствии определенную неловкость, и дело совсем не в Гущинской культурности и образованности, и ученых степенях, это Гущин отлично видит и понимает.

Вечер оказался на удивление прохладный, из окна прилетал ветерок, Гущин отодвинул штору, чтобы она не развевалась. Давно надо было вот так сесть вдвоем, выпить водки, открыться друг другу, даже не произнося слов, которые и не нужно произносить. Достаточно просто посмотреть в глаза, все и так будет понятно. Игорь улыбается, неловкость его явно прошла. И слава Богу.

— В общем я шел в темноте, которая уже тогда перестала быть для меня темнотой, потому что я все отлично видел. И шел я в сторону, в которую мне идти вообще было не нужно. Потому, что я ходил нормально по коридорам Кобякова городища. Как раньше это делал Степан, ну я тебе говорил про него. Там разные вещи происходят в этих коридорах, нужно, чтобы кто-то живой за этим приглядывал. Ну… А тут меня понесло от этих мыслей хрен знает куда вокруг озера, там есть подземное озеро. Очень большое. И чего я там искал, я сам не знал. Так накрыло меня, что наверх вообще не хотелось возвращаться, а тут еще появилось такое чувство, что со мной тут что-то такое было, что я забыл. И вспомнить не могу. Это очень неприятно, когда понимаешь, что было что-то, а вспомнить не можешь. И я от этих всех переживаний отпахал, наверное, километров двадцать по камням вдоль берега и так устал, что буквально повалился и заснул. И все мне приснилось. Сначала мне приснился Степан, как будто мы вдвоем идем, и что он мертвый, вообще не важно. Да и не выглядит он как мертвый. Нормально — Степан. Потом мне приснилось, как мы с ним сидим в каменном мешке, откуда выйти не можем, и такое чувство, что там мы и сдохнем, а страха и тоски почему-то нет вообще, сидим, ржем как дураки. Потом мне приснился отец Илларион. Это монах, ты его не знаешь, он тебя знает. Это такой человек, он многих знает. Ну… не могу объяснить, не важно. И он мне говорит, что, говорит, дурья твоя голова, опять полез? Смотри, я тебя выручать не буду, честно предупреждаю. А уже потом мне приснилась каменная стена, как я смотрю за эту стену и вижу огромного человека.

— Как он выглядел?

— Так, на тебя слегка похож, тоже волосы светлые, длинные, тоже бородка. Одет в какую-то рубаху без воротничка. В руке то ли тяпка, то ли что-то в этом роде. И как оглянулся, как увидел меня, сразу стало мне очень страшно. Вот я проснулся, сижу один в темноте. Идти мне никуда не хочется. И на месте сидеть тоже не хочется. Даже мысль такая пришла, а не утопиться ли мне в этом озере? Но там в воду входить нельзя, там всякое разное в этом озере плавает, иногда так страшно становится, что от берега подальше отходишь на всякий случай. Ну и я подумал, теперь или никогда. Пойду дальше, посмотрю, что там. И пошел. Шел долго, но уже не раздумывал: идти — вернуться. Принял, как говорится, решение и вперед. И даже усталости я уже не чувствовал, так меня гнала мысль, чтобы скорее дойти. Ну… смотрю, вот я и на месте. Вот и стена. Свет над ней из какой-то полосы вверху, как из огромной странной лампы. Нашел то место, где можно залезть на стену, взял и перелез через нее. Иду по дороге. По обеим сторонам от меня вроде поле. И на нем растут наши тыквы. Ну большие, конечно, но — нормально. Тыквы вообще большие бывают. Мостик там и под ним ручей, нормальный ручей, ничего гигантского. Иду себе спокойно. Вокруг светло и никого нет. Смотрю, вроде дом, но довольно далеко. Но даже отсюда видно, какой-то он очень большой. И что делать? Бежать? Да поздно уже бежать. Дверь открывается и выходит такой дядя, ну очень большой. И смотрит прямо на меня. И тут я тебе честно скажу, хочешь обижайся, хочешь не обижайся. Подумал я про Тому. И как я про Тому подумал, то желание бежать сразу пропало. И это точно мне жизнь спасло. Если бы я побежал, он бы точно меня убил. А я подумал, раз есть на свете Тома, то бегать мне не приходится, и я спокойно так пошел прямо к нему. Он стоял на пороге и смотрел, как я иду. Долго смотрел. А я иду так, не спеша, как на прогулке, а там идти полкилометра, не меньше. Он все стоит. Подхожу. Дом из камней сложен. Очень аккуратно. Хозяин смотрит на меня, как на предмет, сам вообще не шевелится. Что делать? Сказать «здрасьте» вроде неудобно. Надо по-ихнему, а как по-ихнему «здрасьте» я понятия не имею. Я взял, поклонился, как в телевизоре артисты кланяются. Смотрю, он вроде не злится, с интересом смотрит. Головой мне кивает на дверь, мол, проходи, раз пришел. Я вхожу. Там комната, посредине большой стол и лавки вокруг него. Хозяин кивает, садись, мол. Я сел. Лавка такая, как у нас стол, такой вот высоты. Я сижу, ногами до пола не достаю. Он пошел к другому столу, длинному вдоль стены. На столе лежала половина тыквы, такой, как я видел, на поле растут. Он большим ножом отрезал два куска, положил их на деревянные дощечки, один кусок порезал на меньшие и поставил передо мной на стол. Я сижу, стол мне по грудь. Руками вполне могу взять, что на столе стоит. Хозяин сел напротив меня, свою дощечку с куском тыквы поставил перед собой и стал есть. Ест и смотрит на меня. Я думаю, чего это я сижу как чурбан, неудобно же, раз человек угощает. Взял я кусочек тыквы, откусил, стал жевать. Он посмотрел так вопросительно. Мол, ну как, съедобно? А тыква эта вкусная оказалась, мягкая сладковатая, но не приторная, маслянистая какая-то и холодная. Я киваю, мол, спасибо, вкусно. И тут я почувствовал, как есть хочу. Я с собой еды на такую дорогу ж не взял. С голоду я бы, конечно, не умер, там как-то вообще есть не хочется. Но тут просто такой аппетит появился. Съел я эту тыкву моментально. И спать мне захотелось, аж я зевнул. Он улыбнулся, глядя на это дело, но он же умный, наверное, раз такой большой, а не кидается. Он же понимает, что я далеко шел. Ну встает, кивает мне головой, мол, идем. Заводит в другую комнату, там стол у него, нормально. И лежанка. Матрас на ней. Одеяло. Все как у нас, только большое. Кивает, мол, ложись. Я лег, он шторы на окне задернул, стало так темновато, уютно. И дверь за собой закрыл. Я уснул мгновенно. Проснулся, как заново народился. Такая радость. Что живой, что человек меня накормил и спать уложил. Выхожу из комнаты, смотрю — дверь. По расположению она в маленькую комнату должна вести. Ванная? Открыл дверь, а там, правда, ванна огромная стоит. И такой стул с трубой, снизу подключенной. У стены стоит обычный стул деревянный со спинкой. Я сел, сделал все дела, потянул за ручку, все как у нас почти. Руки помыл под краном. Вытер о штаны. Вышел в комнату, где мы ели — никого. Вышел из дома — никого. Сел на крыльце, стал ждать. Смотрю, выходит хозяин из-за дома, катит перед собой тачку. Нормальная такая тачка на двух колесах. Здоровенная, а ему легко катить, видно — не тяжелая. Или он очень сильный. В тачке трава, я такую траву не знаю. Кивает, залезай. Я залез. Он пошел быстрым шагом. Аж ветерок мне в лицо подул. Мне мягко в траве сидеть. Привез меня к такому месту, где берег озера, а стена видна, но до нее с километр не меньше. А тут у него лодка привязана. Сам садится в лодку. Я тоже сажусь. Достает из сумки кусок тыквы этой своей, дает мне. Сам на весла. Как мы поплыли по этому озеру… он один раз веслами махнет, лодку на два корпуса вперед выбрасывает. Сам смотрит на меня спокойно, молчит, я молчу, ничего нас это молчание не смущает. Чего говорить, все ясно. Доплыли довольно быстро. По прямой ближе намного, чем вокруг по берегу обходить. Пристали. Вылезли оба из лодки. Он в сумку залез, жменю семечек от этой тыквы достал, высыпал мне в карман. Пальцем наверх показал и палец к губам приложил. Сел в лодку и уплыл. Такие дела.

— Он тебя принял как гостя. Это очень древний обычай.

— Если бы я побежал, он бы меня прибил. А так я семечки посадил, из них такие же тыквы выросли. Сладкие и маслянистые. Я и соседям дал семена. Сказал — в Ростове купил. Ни у кого такой тыквы нет, а у нас теперь есть. Так что ты не волнуйся. Они напишут, когда надо будет. Раз решили в это дело вмешаться, сам понимаешь. Они все доводят до конца.