Следователь Головня искренне недоумевает. Ведь пострадавшей нет шестнадцати лет. Это же очевидно. Вот ксерокопия ее свидетельства о рождении, сами посмотрите. Видите дату рождения? Какие вопросы? Да вы посмотрите на нее. Ведь она же еще ребенок.

Тамара Иевлева смотрит на Марину, кабинет следователя Головни слегка плывет перед глазами. А ведь следователь совершенно права. С чем ассоциируется Марина Шульман? С учебниками, с развивающими играми, с конфетами и кока-колой… у нее маленькие руки и ноги, она сама совсем маленькая, подросток. Не важно, как видит ее Борька, как воспринимает ее сама Иевлева. Важно, как видят ее другие люди.

— Вы представляете ее в роли роженицы? — спрашивает Головня.

Это хороший вопрос. Сама Головня была в роли роженицы два раза. И Тамара Борисовна была в роли роженицы два раза. Обе отлично понимают, что это такое. Они смотрят на Марину Шульман с недоверчивой жалостью, как казачий вахмистр на приставшего к эскадрону идейного гимназиста — куды ему на коня?

— Ну смягчающие обстоятельства есть, — говорит Головня. — Они в любом деле есть. Это уже суд будет рассматривать.

— Адвокат просил об изменении меры пресечения, — говорит Тамара Борисовна.

— Да, у меня есть письмо, — следователь Головня находит письмо в папке, — вот оно. В изменении меры пресечения отказано.

— Как отказано?

— Отказано, вот решение.

Головня протягивает бумагу.

Пауза.

Как же так? Ведь адвокат говорил. Что такое произошло за это время?

— Разве нельзя спокойно разобраться? — спрашивает Тамара Иевлева. — Пригласить все стороны, имеющие отношение к делу? Всех выслушать? Ведь у Марины есть папа. Его мнение тоже имеет значение. И сама Марина имеет право голоса. Какой смысл сразу арестовывать? Они могут просто пожениться. Зачем тогда нужно уголовное преследование? Какой в нем смысл?

— Просто пожениться? А если экспертиза покажет, что не могут? Что потерпевшая еще не может иметь детей? Что тогда?

— Тогда рожу назло экспертизе, — отзывается потерпевшая.

Была бы на месте Иевлевой обычная такая тетка. Затюканая, упрямая, туповатая, напористая… Головня бы мигом поставила ее на место. Но мать подследственного вызывает невольное уважение. Красивая, спокойная, без истерики. Все говорит по делу. Головня не может про себя не признать ее правоту. В самом начале «разговора» потерпевшая попросила допросить ее в присутствии матери подследственного. Так как она — несовершеннолетняя — полностью доверяет этой самой Иевлевой Тамаре Борисовне, и при ней может говорить намного откровеннее, чем в присутствии своего отца. А матери, кстати, у нее нет. А кто-то взрослый с ее стороны должен при допросе присутствовать.

Головня в глубине души понимает эту Иевлеву, ее вопросы, их правомерность. Но нельзя же вот так прямо сказать — извините, у меня инструкция от начальства раскручивать вашего сына по полной программе. А я инструкции должна выполнять. Я на службе, если вы заметили.

И ничего не сказать тоже нельзя.

— Арест, — говорит она, — гарантированно прекращает контакты подозреваемого с потерпевшей. Это обычная практика. Я и так сделала, что могла. Поместила его в одиночку, чтобы у него не было проблем с контингентом. Учитывая его возраст, воспитание… Да и статью, честно говоря.

При этом сама думает: «Господи, что это такое я несу!»

— Да, спасибо вам большое, — говорит Марина Шульман, и обе женщины оборачиваются к ней, — вы защитили меня от него. Гарантированно прекратили контакты между мной и им. Спасибо. Но кто защитит меня от вас? Мне контакты с ним нужны как воздух, я без них с ума схожу. Зачем вы это сделали? Чтобы он меня еще больше не растлил? Так вот. Никто меня не растлевал. Это полностью была моя инициатива.

— Это не имеет значения, — терпеливо объясняет Головня, — вы еще не достигли возраста, в котором можете принимать такие решения. Он совершал преступление, даже если вы его сами спровоцировали.

— А я и спровоцировала, — соглашается Марина Шульман, — я первая разделась, я первая его поцеловала. Я вообще у него первая. Его надо было направлять, когда он… совершал преступление. Он же только теоретически все себе представлял. А хотите, во всех подробностях вам расскажу?

Головня не прочь была послушать, но ее смущало присутствие матери подследственного. Как-то при ней подробности создавали атмосферу определенной неловкости. Но вот потерпевшую это обстоятельство вообще не смущало, что было странно, принимая во внимание возраст и внешний облик этой самой потерпевшей.

— Итак, — продолжала Марина Шульман — я вам уже говорила, что я у него первая. Вот растлитель. Часто такие попадаются? Если бы вы только могли себе представить, сколько в нем нежности, благородства. Как он чувствует, что со мной происходит. Как он старается, чтобы не сделать мне больно. Как ласково он целует меня. Как он любит меня, как его тело любит меня.

— Вы не понимаете, какой ущерб вам нанес подследственный, — Головня сама не верит словам, которые произносит.

— Дай Бог вам каждый день такой ущерб, какой нанес мне подследственный. Зачем вы его у меня забираете, что я вам сделала плохого?

Головня не любит мужчин младше себя. Борис явно не герой ее романа. Вот ее Петр вообще не спрашивает согласия, не проявляет также особенной нежности и явно наслаждается своей властью. Но она невольно сочувствует потерпевшей. Как женщина, она понимает, что потерпевшая по-своему права. А начальство — нет. Теперь у Головни ее собственный кабинет готов поплыть перед глазами. Теперь она видит потерпевшую совершенно по-другому. Дети так не чувствуют и так не говорят.

Ситуация усугубляется совершенно неожиданными у этого, в сущности, еще ссыкуна, спокойствием и достоинством, с которыми он держался при аресте. Что тоже начинает действовать на Головню, ведь ей очень даже есть с чем сравнивать. Вот подследственный Стецько 1973 года рождения. Вступал с женщинами в близкие отношения и, любя, обворовывал. Четвертая по счету оказалась деятельная, отыскала первых трех. Теперь Стецько 1973 года рождения рыдает. Говорит о любви, заглядывает ей в глаза своим пламенным взором и в камере пишет стихи. Надеется тронуть женское сердце Головни. Летний дождик тебе скажет ⁄ О любви моей… Так иногда хочется дать по морде прямо в кабинете. Но нельзя. Подследственный — это предмет производства.

Мать другого подследственного и потерпевшая молчат. Понимают, что следователя Головню отвлекли какие-то важные мысли и не надо ей мешать. Тишину прерывает резкий телефонный звонок. Головня берет трубку.

— Да… да, товарищ майор. Конечно, продвигается. Нет, полной ясности еще нет. Да. Я думаю, недели две. Что? Да, я вас слушаю… Нет, я ловлю мышей, товарищ майор… Нет, я не распускаю сопли, товарищ майор. Так точно, товарищ майор, в двенадцать у вас в кабинете.

Она положила трубку, долго что-то писала. Потом дала подписать потерпевшей.

— Но тут нет почти ничего из того, что я говорила, — говорит потерпевшая.

— Извините, — возразила следователь, — тут только факты. Ваши любовные восторги я не могу занести в протокол.

— Вы не должны так говорить, — это уже Тамара Борисовна.

— Я не должна была соглашаться на ваше присутствие при допросе потерпевшей, — почти огрызается Головня, — больше я этой ошибки не совершу.

— Я понимаю, — говорит мать подследственного Иевлева Тамара Барисовна 1951 года рождения. И опускает глаза.

И тут Головня вдруг видит, что эта Иевлева действительно понимает все. Все абсолютно понимает. То есть, и это главное, прекрасно понимает, о чем был телефонный разговор. И в чем смысл неосторожных реплик, вырвавшихся в ответ на резкости с той стороны собеседника на другом конце провода. И следователь Головня первый раз в своей практике и при том в собственном кабинете становится пунцовая от стыда.

— Марина, — говорит мать подследственного, — подпиши протокол. Так надо.

Марина подписывает протокол, Иевлева тоже пописывает, обе встают и, пробормотав «до свиданья», выходят из кабинета.