ВСЯ СЕМЬЯ СОБРАЛАСЬ, с напитками в руках, на просторной веранде главного дома ранчо, откуда открывался величественный вид на самое большое озеро на территории. Все нарядились по случаю. Для мужчин это означало чистые синие джинсы, классические рубашки, шерстяные жилеты и ботинки. Рис съездил в Уайтфиш за покупками. Приятно было носить одежду, не взятую взаймы. Дамы воспользовались возможностью принарядиться ещё больше.
— Неплохо вы, парни, выглядите для кучки прославленных работяг с ранчо, — поддела Анника. На ней было изумрудно-зелёное платье, плотно облегавшее её высокую, стройную фигуру. Глаза её были цвета платья и, как и у мужа, почти светились. Она держалась с тихой уверенностью и выказывала безошибочную нежность к мужу; их едва уловимые прикосновения, тут рука на спине, там локоть схватить, были свойственны глубоко любящей паре. Рис не мог бы и желать лучшей пары, но не мог не думать о Лорен, ненадолго задавшись вопросом, где бы он был сегодня, не убей её.
Джонатан и Кэролайн Гастингс, обоим за шестьдесят, составляли красивую пару. Целая жизнь честного, тяжёлого труда сохранила их высокие тела поджарыми. Кэролайн неизменно носила широкополую шляпу, защищая лицо и шею от разрушительных солнечных лучей, — привычка, переданная ей матерью ещё в детстве на семейном ранчо под Булавайо, Зимбабве. Результатом было лицо, делавшее её значительно моложе своего возраста, лишь тончайшие морщинки проглядывали из уголков глаз. Джонатан не был столь прилежен в защите от африканского солнца, и его тёмный цвет лица напоминал потрёпанные воловьи кожи на ногах. Хотя в наши дни он изо всех сил старался воздерживаться, в юности он был курильщиком, и лопнувшие капилляры на носу и щеках носили следы его любви к выпивке. Кэролайн подозревала, что он до сих пор украдкой выкуривает самокрутку время от времени, но тайник его так и не нашла. У него были ярко-зелёные глаза, унаследованные сыном, но их скрывали широкий лоб и вечный прищур, защищавший их от солнца. В нём всё ещё чувствовался хищник.
Главная комната была со вкусом отделана тёмным деревом и камнем, с красивыми открытыми балками, протянувшимися по высокому потолку и оставлявшими место для многочисленных плечевых трофеев животных, в основном из Африки и Северной Америки. Рис остановился перед чучелом гризли в полный рост, которое доминировало в комнате с позиции рядом с каменным камином. Он был настолько заворожён, что даже не заметил, как к нему присоединился Джонатан.
— Вообще-то это медведь твоего отца, — сказал Джонатан, протягивая Рису «Тамарак Эль» в запотевшей кружке. — За Тома.
Мужчины чокнулись и сделали по длинному глотку.
— Я подранил этого здоровяка на Кадьяке. Не горжусь этим, но такое бывает.
Рис много раз слышал эту историю, но знал, как сильно Джонатан любит её рассказывать.
— Заходим мы. В густой кустарник за этим раненым чудовищем, я с моим .375, наш проводник с его .45-70, и добрый старый Томас Рис с дробовиком двенадцатого калибра, кто бы мог подумать. Он использовал помповик во Вьетнаме как головной дозорный.
— Model 37, — подтвердил Рис.
— Та ещё винтовка, использовал дробь номер четыре, если мне не изменяет память.
— Верно. В дельте расстояния измерялись футами, а не ярдами.
— Он был хорош в лесу, этот парень. Я очень ценил эти стальные нервы, когда гризли бросился с не более чем десяти ярдов. Том Рис вскинул свой «Итаку» к плечу, опустился на колено для наилучшего угла и всадил две пули в грудь медведя прежде, чем я понял, что происходит. Этот бедолага и двух шагов не сделал. Попадания в сердце и лёгкие. Твой отец был спокоен как удав.
Рис улыбнулся, думая о двух стариках, испытывающих свою выдержку на Кадьяке.
— Я хотел отдать ему это чучело, но он сказал, что Джуди его убьёт. Ха! Похоже, он боялся её больше, чем Вьетконга.
— Возможно, ты прав.
— Мне не хватает твоего старика, приятель. Чертовски хороший был парень.
— Мне тоже, Джонатан.
— Та поездка, которую он с тобой предпринял, когда тебе было тринадцать, была одним из его самых тёплых воспоминаний.
— Моим тоже.
Рис вспомнил тот обряд посвящения. Двигаясь вверх через Британскую Колумбию в их старом Wagoneer на Аляску, его отец свернул и съехал на грунтовую дорогу, остановившись в пыльном отстойнике. Следующие три недели они пробирались через дикую местность, имея лишь небольшие рюкзаки и лёгкий комплект для выживания. Том научил сына ориентироваться на местности, устанавливать силки, строить укрытия и рыбачить во время их путешествия по суровому бэккантри.
Рис бросил последний взгляд на гризли и кивнул в знак уважения, прежде чем присоединиться к остальной семье на веранде.
— Уже скоро, мальчики и девочки, — сказал Джонатан, прикладывая руку ко лбу и вглядываясь в горизонт, сканируя безоблачный летний вечер. Они услышали его прежде, чем увидели: два мощных радиальных двигателя «Райт» гудели над водой. Зулу, семидесятифунтовый пятилетний родезийский риджбек, залаял и завилял своим плетевидным хвостом.
— Вот он! — сказал Джонатан, указывая в противоположный конец озера. Заходящее солнце отражалось в серебристом фюзеляже самолёта, а ярко-красная отделка делала его ещё заметнее для наблюдателей. Пилот накренил самолёт и пронёсся низко над водой; все замахали руками, когда он прошёл почти на уровне глаз. Затем он сделал широкий, размашистый разворот, чтобы оценить состояние озера, и начал сбрасывать газ. Спокойная гладь озера делала посадку сложной, лишая пилота ощущения глубины, но он знал и самолёт, и условия. Киль самолёта разрезал зеркальную гладь озера, как нож, и пилот мягко перевёл его из самолёта в лодку, опускаясь на воду. Это был Grumman Albatross 1955 года, и пилотом был Тим Торнтон, отец Анники.
Семья спустилась к озеру, когда классический самолёт подрулил к доку. Торн заглушил двигатели и позволил летающей лодке дрейфовать к встречающим, которые ждали с кранцами и швартовами, чтобы закрепить самолёт-амфибию. Когда дверь самолёта открылась, заразительная улыбка Торна покорила публику.
— Папа! — крикнула Анника.
— Здравствуй, дорогая. Добрый вечер всем.
Торн легко спрыгнул на удлинитель дока, построенный специально для его летающей яхты, с бутылкой виски в руке; он не растерял своего политического чутья на театральность. Анника подбежала к нему, и он оторвал её от земли. Она могла быть президентом его многомиллиардной империи, но в его глазах она всегда останется его маленькой девочкой.
Он тепло обнял своего зятя и с той же неподдельной теплотой поприветствовал каждого члена процессии. Он шепнул Кэролайн что-то на ухо, заставив её хихикнуть, а затем по-медвежьи обнял её мужа. Он передал Джонатану бутылку виски и повернулся к бывшему флотскому. Рис встречался с Торном лишь несколько раз и не проводил с ним много времени.
— Рад тебя снова видеть, Джеймс. Рад слышать, что твоё здоровье идёт на поправку.
— Спасибо, сэр.
— Давайте-ка откроем эту бутылку, пока Джонатана не затрясло, а?
— Веди, — ответил Джонатан, и большая семья вместе двинулась к дому.
Тим Торнтон был одним из пяти детей родителей-иммигрантов из Ирландии, родившийся и выросший в Бьютте, Монтана, во время бэби-бума 1940-х. Известный как «Пятая провинция Ирландии», Бьютт одно время имел самый высокий процент ирландских жителей в Америке, превосходя даже Бостон. Отец Торна, как и большинство его бывших соотечественников, был шахтёром, который вкалывал долгие часы в близлежащих медных шахтах, чтобы обеспечить семью. Отец возвращался со смены похожим на каменную статую, настолько покрытый грязью и пылью, что сын даже не узнавал его. Торн видел «медные язвы» на предплечьях отца после того, как тот счищал грязь с тела. Родители усердно гоняли его и его братьев и сестёр, твёрдо решив, что академические успехи уведут их от шахт к лучшей жизни. Останься он в Бьютте, ему светило бы в лучшем случае место механика или котельщика. А не повезло бы, как большинству, — и он оказался бы на милю под землёй, выкапывая медь для электронной промышленности.
Тяжёлый труд окупился, когда Торн получил назначение в Военно-морскую академию США в Аннаполисе. Он с трудом справлялся с жёстким инженерно-математическим курсом, но преуспевал в боксёрской команде, где быстро заслужил уважение старшекурсников. Он окончил академию в 1967 году, когда Вьетнамская война была в самом разгаре. Более безопасным выбором было бы пойти в надводный флот, пересидев войну на авианосце или эсминце с чистым постельным бельём и горячей едой. Вместо этого он вызвался в Корпус морской пехоты. Он служил командиром пехотного взвода в 3-м батальоне 3-го полка морской пехоты и был награждён Серебряной Звездой и Пурпурным Сердцем за действия во время операции «Кентукки».
Торн покинул Корпус морской пехоты в 1971 году и поступил в юридическую школу Университета Монтаны в Миссуле. На первом курсе он потерял отца из-за рака лёгких, несомненно, вызванного годами вдыхания шахтной пыли, но его горе смягчилось встречей с любовью всей его жизни. Кэти Робертс была аспиранткой геологического факультета университета и, как и Торн, имела ирландские корни. Ухаживание их было коротким, и они поженились в церкви Святого Антония в Миссуле ещё до того, как Торн сдал выпускные экзамены. Пара со временем вернулась в Бьютт, Кэти занималась полевой работой, пока Торн готовился к экзамену на адвоката. Он сдал экзамен и нашёл работу в местной фирме, занимаясь всем — от завещаний и закрытия сделок с недвижимостью до защиты местных шахтёров, арестованных за мелкие правонарушения.
Торн преуспел в юриспруденции благодаря сильной трудовой этике и способности находить общий язык с клиентами. Он начал понимать, что Монтану лишают природных ресурсов на спинах таких людей, как его отец, и что прибыль утекает в корпорации в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Это была сложная ситуация, и когда местные общественные лидеры предложили ему баллотироваться в Сенат США от штата, он увидел способ повлиять на неё. Уроженец Монтаны, заслуженный ветеран с синими воротничками, одержал лёгкую победу, но Торн быстро понял, что сражаться с опытной повстанческой армией в джунглях Вьетнама было более честной битвой, нежели те, что ему предстояло вести в залах Конгресса.
Торн имел возможность наблюдать одни из последних дней истинного государственного подхода в Вашингтоне. Он был за столом, когда президент Рейган и спикер Палаты представителей Томас «Тип» О’Нил отбросили межпартийную рознь ради блага страны, в отличие от политики «мы против них», популярной у обеих партий. Его современники были карьерными политиками, для которых главным было остаться в должности любой ценой. Торн не возражал против боёв и не возражал спать в своём кабинете, но со временем фундаментальная нечестность всего процесса измотала его. Когда он стал отцом, разлука с семьёй стала невыносимой; пора было возвращаться домой.
Его уход из Вашингтона пришёлся на время исторических минимумов цен на нефть. Кэти видела, что технологии добычи стремительно меняются, и поняла, что у штата есть реальное будущее как производителя нефти. В 1988 году они привлекли внешний капитал через связи Торна в Вашингтоне и вложили большую часть своих сбережений в покупку убыточной энергетической компании с арендой участков вдоль северной границы штата. Желание Торна быть дома с семьёй послужило толчком к тому, чтобы научиться летать, и он путешествовал между своими нефтяными полями и Бьюттом на Piper Cherokee, который сам пилотировал. Семья из трёх человек жила относительно скромно, когда в начале 1990-х цены упали ещё ниже. К счастью, они диверсифицировали свои активы, и их трудности на рынке нефти и газа были смягчены растущей экономикой недвижимости и туризма в штате. Торн удвоил ставку на землю и растянул свой кредит до абсолютного предела.
Нефть достигла дна в 1998 году, но они сохраняли операционные расходы на низком уровне, оставались в плюсе и даже умудрялись скупать дополнительные участки у испытывающих трудности конкурентов. Цена на нефть удвоилась к 2000 году и сделала это снова к 2005 году. Компания нарастила добычу до полной мощности. Когда в 2008 году разразился финансовый кризис, рынок нефти достиг исторического максимума, и Торн продал большую часть своих высоко оценённых нефтегазовых активов на пике этих цен.
Нефтяной бизнес Торна принёс семье целое состояние, но именно компания, которая почти их разорила, в итоге укрепила их положение как одной из самых богатых семей на планете. Торн основал Neversweat LNG Development LP, компанию по производству сжиженного природного газа, в 2005 году, когда прогнозировался значительный рост импорта СПГ. Он вложил крупные средства в строительство объекта по импорту и регазификации СПГ во Фрипорте, штат Техас. В 2008 году сланцевая революция охватила Соединённые Штаты, перевернув отрасль с ног на голову. При отсутствии дальнейшей необходимости импортировать СПГ проект, казалось, приведёт Торнтонов к банкротству, но драчливый сын шахтёра не вышел из борьбы. Он попросил своих инженеров обратить процесс регазификации вспять. С открытыми в США запасами Торн знал, что страна может стать источником мирового экспорта СПГ. Единственное, что ему нужно было сделать, — изменить несколько законов. Он работал со старыми друзьями в юридической фирме в Денвере и оказывал давление на нужных политиков в вашингтонском болоте; Министерство энергетики одобрило первую экспортную лицензию на СПГ для Neversweat LNG в 2008 году, что катапультировало их из миллионеров в миллиардеры. Именно тогда Кэти и обнаружила уплотнение.
Анника взяла отпуск по уходу за больной, и они всем фронтом сражались с ужасной болезнью. Кэти гордо стояла на свадьбе Анники и Рейфа, несмотря на разрушительные последствия химиотерапии; её сила вдохновляла их всех. И всё же рак был агрессивен и обнаружен слишком поздно. Она умерла воскресным утром, в историческом доме в Бьютте, который она с любовью восстановила, Торн держал её за одну руку, а Анника — за другую.
Исцеление Торна происходило верхом на лошади, на охоте в горах и на рыбалке нахлыстом на озёрах и реках Монтаны и Айдахо, с Джонатаном как его верным другом и наперсником. Почти пятнадцать лет спустя дикая природа оставалась его любовницей, а Торн так и не женился и даже не ходил на свидания. Он предпочитал жить памятью о жене.
Женщины ушли в гостиную, а мужчины собрались в баре, отделанном ореховыми панелями. Джонатан откупорил прямоугольную бутылку бурбона Neversweat и налил по два пальца каждому из присутствующих. Монтанский виски был назван в честь медной шахты «Неверсвит» глубиной в две тысячи футов возле Бьютта. Шахту назвали «Неверсвит» из-за её необычайно низкой температуры, что делало её относительно комфортным рабочим местом в этой в остальном унылой профессии. Мужчины подняли стаканы в безмолвном тосте, каждый думая о павших братьях, которых они оставили во Вьетнаме, Родезии, Афганистане и Ираке. Все четверо были воинами.
— За парней! — провозгласил тост Джонатан.
— За парней! — ответили остальные, прежде чем присоединиться к женщинам за обеденным столом.
Трапеза возымела должный эффект, приветствуя Риса в семейном кругу. Каждое блюдо было приготовлено либо Джонатаном, либо Кэролайн и сопровождалось вином из виноградников Франшхука и Стелленбоша, в которых семья имела доли собственности. Рис лакомился уткой, вилорогом и лосём, но главным блюдом было филе говядины травяного откорма с основного скотоводческого хозяйства семьи у Missouri River Breaks. Разговор был лёгким и весёлым, без упоминаний о политике, выигранных битвах или ушедших близких, и впервые за долгое время Рис чувствовал себя частью семьи.
Пока все шумно болтали за десертом из домашнего яблочного пирога с корицей, Рейф поднялся на ноги и постучал серебряной вилкой по маленькому хрустальному бокалу с Groot Constantia Grand Constance на столе перед ним.
— У нас есть маленькое объявление. Даже очень маленькое, — он повернулся и улыбнулся зардевшейся Аннике. — Отец, мама, у вас скоро будет ещё один внук, чтобы баловать, а у тебя, сенатор, будет первый.
Комната взорвалась радостными аплодисментами. Все повскакивали с мест, и последовала череда объятий, хлопков по спине и празднования. Джонатан выскочил из столовой и вернулся с бутылкой винтажного Dom Pérignon в каждой руке. Рис был безмерно рад за друга. Краткая волна печали накрыла его, когда он подумал о собственной жене, беременной в момент её убийства, но он отогнал эту тьму, чтобы разделить момент.
Когда торжество пошло на убыль, Торн жестом пригласил Риса присоединиться к нему в углу веранды.
— Какие у тебя планы, Рис?
— Пока не уверен, сэр. Сейчас я над этим работаю.
— Во-первых, брось эту чушь с «сэр». Для тебя — Торн. Во-вторых, знаю, ты не просил, но позволь дать тебе непрошеный совет.
Рис подозревал, что клан Гастингсов попросил Торна поделиться крупицей мудрости с беспутным «тюленем».
— Когда моя жена умерла, мне некого было винить, — продолжил Торн. — Не было списка, по которому нужно было пройтись. Я знаю, что никто ничего не мог поделать. Это было время Кэти. Господь нуждался в ней и потому призвал её домой. Я думаю о ней каждый день. Я не ступал в наш старый дом с самых похорон.
— Мне очень жаль.
— Смысл в том, сынок: не позволяй ублюдкам, отнявшим у тебя семью, отнять и твоё будущее. Не дай им победить. Для старого боевого коня вроде меня уже слишком поздно. А для тебя — нет.
Рис тяжело сглотнул и кивнул, надеясь, что было достаточно темно, чтобы Торн не видел его глаз.
— Джонатан сказал, ты подумываешь примкнуть к Управлению.
— Да, я думал об этом, — признался Рис.
— Будь с ними осторожен, Рис. Они могут быть теми ещё хитрыми сукиными сынами. У меня до сих пор есть связи в Вашингтоне, даже больше, чем когда я был политиком. Работа в энергетике подразумевала значительные пожертвования обеим партиям. Если тебе когда-нибудь что-то понадобится, не стесняйся просить.
— Спасибо, сэр, то есть, Торн.
— Не думай об этом, сынок.
Этой ночью Рис спал в своей постели, в домике, и его кресло у озера впервые со времени его возвращения в Монтану пустовало.