КЭТИ БУРАНЕК ПРИСЛОНИЛАСЬ к стене своего кондо в Старом городе, погружённая в размышления, наблюдая, как дождевые капли бьются в окно и стекают вниз, собираясь лужицей на карнизе. В одной руке она держала бокал белого вина, а другой перебирала крестик на шее. Сейчас ей следовало бы обдумывать свой следующий шаг на телеканале: хотела ли она собственного шоу или довольствовалась расследованием интересующих её сюжетов, тех, что, по её мнению, были важны для американского народа? Вместо этого мысли её занимал Рис, который сейчас поправлялся в Монтане и свыкался с будущим, которого, как ему казалось, не существовало. Являлась ли она частью этого уравнения? Будут ли его вечно преследовать образы жены и дочери, отнятых у него консорциумом политиков, военных и финансистов из частного сектора? Или же Рис учился жить с памятью о них, обращая свою жизнь в позитивное свидетельство их наследия?
Взгляд Кэти сосредоточился на капле дождя, ударившейся о стекло и поползшей вниз по стеклу, извиваясь среди своих сородичей, рождённых одними и теми же серыми облаками.
Вспоминая операцию Риса, она испытывала лёгкое чувство вины за то, что сделала после, но, прежде чем предаться своим чувствам, ей нужно было узнать правду.
— Я могу его увидеть? — спросила Кэти врача.
От журналистки не ускользнуло, что установление отношений с женщиной-хирургом Риса могло обеспечить ей доступ, обычно не дозволенный не-членам семьи. Она позаботилась, чтобы врач видела её рядом с Рисом при каждом его визите для обновлённых МРТ, КТ, рентгена и предоперационных процедур. Выглядеть преданной подругой было намеренным шагом. Ей нужны были ответы.
— Он только отходит от наркоза. Будет немного дезориентирован, но я знаю, что посетители уже разрешены.
Не помешало и то, что доктор Розен была большой поклонницей книги Кэти. За свою карьеру хирург повидала достаточно солдат, моряков, лётчиков и морпехов, прошедших через Бетесду, чтобы ощущать с ними родство и знать, как они относятся к Бенгази. Дебютная документальная книга Кэти Буранек, метко названная «Бенгазийское предательство», приподняла завесу над тем, что происходило в преддверии тех тринадцати часов, когда горстка контрактников ЦРУ сражалась за свои жизни, а политики за полмира от них, не подвергаясь опасности быть раздавленными числом, едва ли потрудились ответить на запросы о подкреплении. Хирург не забыла одного из «тюленей», убитых в тот день. Это был санитар, с которым ей довелось познакомиться в этой самой больнице, когда он восстанавливался после ранений, полученных в Афганистане, прежде чем перейти на работу в Управление. Кэти получала особое отношение.
— Как всё прошло? — спросила молодая журналистка.
— С учётом всех обстоятельств, я настроена крайне оптимистично. Хирургия мозга этого типа экспоненциально развилась за последние годы. У нас была возможность провести операцию под местной анестезией, хотя обычно мы делаем её для опухолей, расположенных близко к отделам мозга, контролирующим речь. В данном случае из-за размера и локализации мы выбрали общий наркоз, так что он пробыл без сознания почти четыре часа.
— Каких побочных эффектов стоит ожидать? — спросила Кэти, намеренно используя «мы».
— Ну, ему может не понравиться новая стрижка. Пришлось сбрить волосы, чтобы удалить костный лоскут для доступа к мозгу и извлечения менингиомы. Всё вернули на место. Мы подержим его здесь ночь, а может и завтра, в зависимости от состояния. Лёгкие упражнения можно будет начать через три недели, а вернуться к обычному режиму — примерно через шесть.
— Спасибо, что так хорошо о нём позаботились.
— Это наша работа, Кэти.
— Я бы хотела быть рядом с ним, когда он проснётся.
— Он дальше по коридору. Я зайду проведать его в ближайшее время.
Кэти сунула ноутбук обратно в сумку и направилась в послеоперационную палату.
Войдя, она с улыбкой поприветствовала анестезиолога.
— Привет, доктор Порт. Как наш «тюлень»?
— Только привожу его в чувство, Кэти.
Доктор Порт тоже был поклонником Кэти. В свободное время он подрабатывал медиком в группе SWAT полиции штата Мэриленд, и поэтому был хорошо знаком с сообществом тактических подразделений правопорядка, часто состоящих из ветеранов боевых действий. Он был здесь, чтобы гарантировать, что с его новым пациентом, ставшим чем-то вроде легенды в небольшом братстве спецопераций, ничего не случится.
— Он будет в замешательстве несколько минут, пока отходит наркоз, но скоро полностью придёт в себя. Можете побыть здесь, сколько хотите. Медсестра будет заходить периодически, а доктор Розен скоро зайдёт для осмотра. Уверен, вам сказали, что мы оставим его на ночь под наблюдением, но, насколько я понимаю, операция прошла исключительно успешно.
— Спасибо, доктор, — сказала Кэти, прижав руку к сердцу.
— Это наша работа, Кэти. Доктор Розен — одна из лучших в мире. Рис попал в надёжные руки. Я скоро вернусь.
Оставшись в палате одна, Кэти посмотрела на мужчину, спасшего ей жизнь более года назад. Она помнила себя связанной, с кляпом во рту, стоящей на коленях на полу особняка на Фишерс-Айленд, с плотно обмотанным вокруг шеи детонирующим шнуром взрывчатки. Убийца из ЦРУ, состоящий на службе у федерального правительства, держал палец на кнопке пульта дистанционного подрыва. Если бы его палец соскользнул, ей был конец. Она была страховым полисом, гарантировавшим, что Рис «сделает всё правильно» той ночью. Теперь же она была в палате, чтобы выяснить, так ли это было на самом деле.
Молодая для того, чего достигла в журналистике, серия её репортажей о фиаско в Бенгази и последовавший за ними бестселлер открыли перед ней двери и зарекомендовали её как журналиста-расследователя, который идёт за правдой, куда бы та ни вела. Именно за правдой она и пришла сегодня.
Кто такой Джеймс Рис? — размышляла она. Был ли он внутренним террористом, каким провозгласило его правительство, когда отчаянно пыталось найти и убить? Вигилантом, одержимым целью отомстить за убитых жену, дочь и нерождённого сына? Разочарованным ветераном, принесшим войны на родину после засады на его отряд SEAL в горах Афганистана? Был ли он её спасителем? Или он снёс бы ей голову ради мести за семью? Было ли в тех поисках что-то святое, включая её саму?
Окинув взглядом коридор за дверью, она тихо закрыла дверь. Присев рядом с его кроватью, она взяла его руку в свои. Большими пальцами нежно поглаживая обе стороны капельницы, воткнутой в его вену, она вспоминала ту дождливую ночь у побережья Коннектикута. Тогда она была в шоковом состоянии, с лицом в синяках и крови, когда Рис грузил её на борт самолёта Pilatus, который должен был их вывезти. Она в оцепенении поднималась по трапу, тело её обессилело, а адреналин, поддерживавший её сквозь насилие последних часов, иссяк. Её разум едва различал голоса; они звучали приглушённо, словно она была под водой, а кто-то кричал ей сверху. Каким-то образом зафиксировалось, что Рис не летит с ними.
Когда Рис отступил, чтобы закрыть дверь, Кэти резко повернулась и вышла из транса.
— Рис, как ты узнал, что Бен не подключил детонатор? Откуда ты знал, что он не снесёт мне голову?
Рис помедлил, посмотрел Кэти в глаза и поверх шума ветра, пропеллера и дождя ответил: — Не знал, — прежде чем захлопнуть дверь и сорваться с места бегом в сторону марины.
Не знал. Эти слова преследовали Кэти всё это время.
Она прятала свою неуверенность с момента их воссоединения, ожидая подходящего момента для этого «интервью». Её отец учил её, что доверие — основа любых отношений. Он был шпионом, чью семью вывезли из тогдашней Чехословакии люди отца Риса. Она знала, что Том Рис нарушил приказ, чтобы их вытащить, и что без этого отца бы казнили, а она бы никогда не родилась. Перебравшись в Соединённые Штаты в 1980-х, отец Кэти был и остаётся большим поклонником Рональда Рейгана. Доверяй, но проверяй, — говорил он своим детям.
Кэти намеревалась проверить.
Рис зашевелился, веки его дрогнули раз, другой, а затем открылись, чтобы вобрать в себя видение — Кэти Буранек.
— Привет, морячок, — пошутила она, зная, что хотя Рис и провёл всю взрослую жизнь на флоте, он никогда не считал себя моряком. В наши дни флот бороздил мировые океаны на компьютерных чипах, питаемых ядерными реакторами; ветер и паруса остались в прошлой эпохе.
— Кэти, не нужно было ждать, — голос его был хриплым от дыхательных трубок, поддерживавших жизнь во время почти четырёхчасовой операции. — Но я рад, что ты это сделала, — добавил он с улыбкой.
— Ну, анестезиолог довольно симпатичный, так что…
То, что её отец передавал американцам медицинскую информацию о чехословацких партийных верхах во имя свободы, означало, что она была хорошо подкована в мирах медицины и шпионажа. Кэти слушала и училась.
Став свидетелем реакции Варшавского договора на Пражскую весну 1968 года, молодой доктор Буранек решил, что не хочет, чтобы его семья жила, как он, под железной пятой подавления советским блоком. Ветры перемен начинали дуть. Положение врача и хирурга партийной элиты давало ему доступ к медицинским документам и иногда позволяло задавать определённые вопросы после операции, когда его пациенты выходили из тумана общего наркоза. Фаза после наркоза, когда они теряли бдительность, была идеальным временем, чтобы получить ключевую информацию, интересующую ЦРУ. Партийные чины всегда были настороже во время медицинских процедур, но, согласно человеческой природе, бандиты в тёмных костюмах время от времени теряли бдительность и отворачивались, чтобы флиртовать с медсестрой, украдкой закурить или выйти в туалет. Тогда-то отец Кэти и вставлял вопрос, переданный ему Центральным разведывательным управлением. Рис находился сейчас в той же фазе постоперационной лекарственной последовательности, хотя с введением верседа и фентанила в 1990 году эффект стал ещё более драматичным. Иногда называемый «сывороткой правды», версед-фентанил использовался для контроля боли и седации в постоперационный период, делая Риса наиболее уязвимым и восприимчивым к вопросам. Фентанил был опиоидным обезболивающим, а версед — амнезиаком, оставлявшим цель созревшей для эксплуатации, о которой они никогда не вспомнят; контролируемая амнезия.
Конечно, Кэти могла бы просто спросить Риса за ужином в Джорджтауне, но она помнила его глаза той ночью на острове Фишерс, когда он всадил четыре пули в лицо Бена Эдвардса. Они были ледяными. Никаких угрызений совести. Ей нужно было знать наверняка, и «сыворотка правды» дала ей такую возможность. Кэти понимала, что время на исходе. С каждой секундой действие препаратов ослабевало. Сейчас или никогда.
— Рис, — произнесла Кэти как можно естественнее, будто спрашивая, куда бы он хотел сходить на ланч, — когда мы были на Фишерс-Айленд, я спросила, откуда ты знал, что Бен не подсоединил детонатор к взрывчатке у меня на шее. Ты помнишь это?
Улыбка Риса померкла. Он закрыл глаза и кивнул.
— Оставайся со мной, Рис, — продолжала она своим самым успокаивающим голосом, поглаживая его руку. — Ты знал, что он не подсоединён?
Глаза Риса оставались закрытыми, и Кэти испугалась, что он провалился в сон.
— Рис, ты думал, что он подключён? — настаивала Кэти.
— Я знал, — проговорил Рис, открыв глаза и взглянув на неё, прежде чем снова их закрыть.
Голова Кэти дёрнулась к двери при звуке приближающихся голосов. Чёрт.
Они войдут в палату через пару мгновений. Ей нужно было знать.
Ей требовалось всего несколько секунд.
Развернувшись на стуле, она поискала глазами способ запереть дверь. Ничего. Да вы издеваетесь? Лихорадочно оглядела комнату. Она бывала с отцом в достаточном количестве больниц и знала, что, как помещения с высокой проходимостью, двери здесь должны быть автоматически закрывающимися. Однако правила пожарной безопасности и практическая необходимость эффективного управления больницей часто расходились. В нарушение пожарных норм автоматически закрывающиеся двери приходилось держать открытыми вручную, чтобы врачи и медсёстры могли беспрепятственно ходить по коридорам и проверять пациентов. Увидев резиновый дверной клин, она схватила его и засунула под дверь, надёжно зафиксировав пинком, а затем снова заняла позицию у постели Риса.
— Что ты знал, Рис? — спросила она, возвращаясь к спокойному, пытливому тону.
Рис пробормотал что-то почти неслышно.
— Что? — переспросила она, наклоняясь ближе.
— Я знал, что она не была подключена.
Тело Кэти заметно дрогнуло. Все месяцы подавленного беспокойства и сомнений разрешились благодаря побочным эффектам наркотического забытья.
Она услышала, как кто-то дёргает дверную ручку, и следом озабоченный голос медсестры: «Простите. Простите!» — донеслось из коридора.
Ещё немного вопросов. Чёрт бы побрал.
— Рис, откуда ты узнал?
Ничего.
— Откуда ты узнал, Рис? — продолжала настаивать Кэти, слыша теперь, как ещё одна пара рук настойчиво стучит в дверную раму, и понимая, что у неё всего несколько секунд, пока Рис не выйдет из своего оцепенения.
Шёпотом Рис ответил сквозь наркотики: — Бен стоял слишком близко. Капсюль-детонатор. ТЭН в детонирующем шнуре. Он был слишком близко.
К стукам теперь прибавился ещё один голос за дверью.
Другого шанса не будет, поэтому она продолжала давить, игнорируя то, что, должно быть, уже создало переполох в коридоре.
— Рис, — Кэти продолжала уже с большей настойчивостью в голосе, — почему ты сказал той ночью на Фишерс, что не знаешь? Почему ты все эти месяцы заставлял меня так думать?
Всё ещё пребывая в стране меж сном и явью, версед-фентанил снижал запреты до такой степени, что, каким бы ни был ответ, всё в мире казалось правильным, и Рис ответил честно: — Я не хотел, чтобы ты меня ждала, Кэти. Я должен был умереть той ночью, и я не хотел, чтобы ты чувствовала потерю так же, как я.
Кэти сглотнула, глаза её затуманились, она внезапно ощутила сжатие в груди.
Внезапно осознав продолжающийся стук, она поднялась и грациозно пересекла комнату, открывая дверь обеспокоенным лицам доктора Розен, доктора Порта, медсестры и охранника.
— Мне так жаль. Нам просто нужно было немного уединения.
— Мисс Буранек, вы не можете блокировать дверь в палату, — с явным раздражением наставляла доктор Розен, вместе с доктором Портом направляясь к Рису, чтобы проверить мониторы, присоединённые к его телу проводами и трубками.
Напуская на себя самый скромный и извиняющийся вид, Кэти опустила голову. — Я правда прошу прощения. Я просто не хотела, чтобы важный момент прервали.
— Всё нормально, док, — сонно произнёс Рис, с трудом пытаясь приподняться на локтях. — Нам нужно было кое-что обсудить в этом СКИФе.
Доктор Розен смягчилась. — Ну, не делай так больше, «тюлень», а то я прикажу тебя килевать.
— Так точно, док, — улыбнулся Рис, делая попытку поднять руку в приветствии, но сумев лишь оторвать её на пару дюймов от кровати.
— Всё в порядке, — заверила она охранника, который не знал толком, что и делать в присутствии телеведущей и человека, чьё лицо ещё год назад было на всех телеэкранах и газетах страны. — Я разберусь.
— Да, мэм, — ответил он, выходя обратно в коридор.
— Просто отдыхайте, командир, — сказала врач, переходя на армейский лексикон. — Кэти, вы можете остаться с ним, если хотите. Только пообещайте мне, что больше не будете баррикадировать дверь, какие бы силы убеждения он ни пытался применить.
— Я буду настороже.
Пока доктор Порт вводил микродозу наркотика в капельницу Риса, чтобы облегчить переход из сонного состояния, доктор Розен повернулась к Кэти. — Через пару часов он будет на ногах и начнёт ходить, вы не поверите. Он будет в порядке.
— Спасибо, доктор.
Двигаясь к коридору вместе с доктором Портом, хирург остановилась и обернулась к Кэти, которая снова заняла место у постели Риса, — Надеюсь, вы получили ответ, который искали, мисс Буранек.
Не отрывая глаз от «тюленя», снова, казалось, погрузившегося в сон, Кэти ответила: — Получила.
Снова одна в послеоперационной палате, Кэти гадала, помнит ли Рис её вопросы. Если да, то она знала, что это воспоминание скоро растворится вместе с остатками смеси верседа и фентанила.
— Отдыхай, Джеймс. Я буду здесь, когда ты проснёшься.