Дни тянулись своим чередом, и смерть Хэзер все больше походила на страшный сон, мимолетную мысль, забытую в момент пробуждения. Малкольм вел себя так, словно Хэзер никогда не существовало. То же самое происходило и после гибели Эсме: та же тишина, сопровождавшая внезапное завершение жизни; ее имя, которое Марионетки шептали как молитву глубокой ночью, пока отчаянно пытались сохранить память о ней. Они с ужасом думали о том дне, когда Малкольм выберет на ее место новую танцовщицу.

И этот день наступил гораздо быстрее, чем Эмберлин могла вынести.

В зале горел приглушенный свет. Кресла были пусты и безмолвны – ни малейшего намека на что-то живое. Но так продолжалось до тех пор, пока четыре Марионетки не проскользнули через большие двойные двери, двигаясь столь же бесшумно, как уличные кошки в полночь, и не спрятались на самом последнем ряду. Эмберлин, Алейда, Розалин и Мириам плюхнулись на обитые бархатом кресла так резко, что едва не перевернулись. Они хорошо видели сцену, но те, кто находился на ней, не смогли бы разглядеть их в темноте театра.

Там, под жарким светом софитов, уже ждала группа девушек, которых Эмберлин не узнавала. Они стояли, сбившись в кружок и тихо перешептываясь друг с другом.

– Кто-нибудь знает, где Малкольм? – прошептала Розалин, и в ее сторону устремилось несколько суровых взглядов. Алейда прижала пальцы к губам и подняла брови. Розалин закатила глаза. – Как будто он может меня услышать.

– Мы не должны попасться, – прошипела Эмберлин. – Он изобьет всех нас, если поймет, что мы прокрались посмотреть прослушивание.

– Я даже не понимаю, зачем мы здесь, – несчастно прошептала Мириам, осматривая зал таким взглядом, словно Малкольм мог свалиться с потолка прямо перед ними.

Повернувшись так, чтобы оставаться вне поля зрения, Алейда протянула руку и положила ее на предплечье Мириам.

– Мы должны выяснить, кто станет следующей Марионеткой. Чтобы знать, чего ожидать. Ты не обязана оставаться, если не хочешь, Мириам. Никто не станет возражать. Мы все расскажем тебе позже.

– Но почему мы рискуем своими шеями, только чтобы мельком посмотреть на них? – Голос Мириам дрогнул. Она обернулась на массивные двери, через которые они только что вошли, но не сдвинулась с места. Лишь поднесла руку ко рту и начала грызть ногти.

Эмберлин пожала плечами.

– Нездоровое любопытство, я полагаю, – пробормотала она. – И потому что нам больше нечем заняться, верно?

Когда Марионетки не выступали, они просто томились в ожидании. Каждая секунда тянулась бесконечно, впиваясь в спину, как когти, а скука была настолько невыносимой, что Эмберлин не раз подумывала удариться головой о стол, лишь бы найти какое-нибудь занятие. Конечно, Малкольм снабжал их книгами, но выбор все равно был ограничен. В их руки попадало только то, что он считал уместным, а Эмберлин всегда отказывалась соперничать с сестрами из-за новых романов, которые приносил Малкольм. Часы, проведенные в комнате отдыха за карточными и настольными играми или за вязанием, сводили с ума и казались утомительными. В последние месяцы Эмберлин немного отвлеклась от повседневных забот и сосредоточила внимание на картах, которые обнаружила в глубине книжного шкафа, о чем Малкольм еще не знал. Она часами представляла изображенные на них далекие места. Мысленно прокладывала маршрут из Нью-Коры на тот случай, если у нее хватит смелости сбежать.

Марионетки замолчали, когда знакомый голос прогремел по залу, прерывая размышления Эмберлин:

– Добро пожаловать, дамы!

Эмберлин изо всех сил вцепилась пальцами в подлокотники кресла, когда Малкольм встал в первом ряду зрительного зала. Он приветственно раскинул руки, и собравшиеся на сцене девушки обратили на него свое внимание, склонив головы и прищурив глаза. Их лица озарили широкие улыбки. Эмберлин подалась вперед, чтобы расслышать голос Малкольма, который вдруг стал тихим и неразборчивым. Она могла только догадываться, о чем он сейчас говорит, поскольку некоторые девушки кивали или смеялись. Она бросила взгляд на Алейду, но та лишь покачала головой, показывая, что тоже ничего не слышит.

– Я же говорила, что он не сможет нас услышать, – резко прошипела Розалин.

Эмберлин ничего не ответила. Она больше не пыталась прислушиваться к словам Малкольма и вместо этого начала рассматривать девушек. Внутри у нее все сжалось от горячего гнетущего чувства, с которым она была хорошо знакома, – чувства жалости. Она достаточно часто ощущала его на себе, не говоря уже о сестрах. То же чувство душило ее каждый раз, когда к их проклятой труппе присоединялась новая Марионетка.

Но не только жалость Эмберлин испытывала к девушкам, одетым в танцевальные костюмы, стоявшим в идеальных и изящных позах, только чтобы продемонстрировать силу своих тел незнакомому мужчине. Она ощущала и беспомощность. Извиваясь, словно бабочки на огне, они даже не представляли, во что ввязываются, а Эмберлин ничего не могла сделать, чтобы их предупредить. Они думали, что идут на прослушивание в одну из самых известных балетных трупп Нью-Коры, чтобы обрести славу и известность, о которой всегда грезили. Но вместо этого они проходили прослушивание, чтобы разрушить свою жизнь.

Они были не более чем девчонками, отдающими танцу всю свою душу. Эмберлин знала это. Знали и все остальные Марионетки. Но они могли только наблюдать.

По внешнему виду трудно было предположить, кому из претенденток Малкольм отдаст предпочтение. Одна из будущих Марионеток была такой же яркой блондинкой, как Розалин. Волосы другой отливали медью, хотя Эмберлин знала, что Малкольм признавал в коллективе только одну Марионетку с огненными прядями. И это, вероятно, убережет рыжеволосую девушку от нелегкой участи. При этой мысли Эмберлин почувствовала легкое облегчение, но быстро подавила его и продолжила изучать улыбчивые лица. Она задержала взгляд на фигуре в самом конце ряда.

На девушке со смуглой кожей, с аккуратными косичками, которые она носила как корону, и острыми чертами лица. Она пристально смотрела на Малкольма, и в ее огромных глазах читалась непоколебимая уверенность. Как будто она нацелилась на жертву и готова сделать все, чтобы он встретился с ней взглядом и больше никогда его не отводил.

Эмберлин узнала этот голод. Когда-то она ощущала то же самое.

У нее перехватило дыхание, а в груди начало нарастать ужасное чувство, похожее на пустоту. Она опустила голову и зажмурилась. Эмберлин знала. Знала, кого выберет Малкольм. Видела лицо прекрасной обреченной. От одной только мысли она оцепенела.

Внезапно кто-то схватил ее за руку. Эмберлин вздрогнула и резко открыла глаза, посмотрев на Алейду перед собой. В ее теплых глазах отражалось беспокойство, а губы дрожали, пока она наблюдала за обрядом жертвоприношения, который происходил сейчас на сцене далеко впереди.

Эмберлин уставилась на нее в ответ. В голове внезапно пронеслись последствия проклятия, которые она не раз наблюдала воочию. Девушки, которым она помогла стать Марионетками, корчились в ее объятиях. Подобные мысли промелькнули и в голове у Алейды. Воспоминания сменялись словно снимки в кинокамере: вот рот, искаженный в беззвучном крике; напряженное и скрюченное тело, когда тьма разрывала вены и вспарывала артерии; залитые слезами щеки Эсме, бьющейся в конвульсиях.

– Ты в порядке? – шепотом спросила Алейда.

Эмберлин тряхнула головой, как будто это могло прогнать воспоминания из ее головы.

– Да, я… Я в порядке.

Алейда опустила подбородок и бросила на Эмберлин многозначительный взгляд, говоривший, что она не верит ни единому ее слову. Она крепко сжала руку Эмберлин.

Что-то тихо пробормотав, Малкольм указал на одну из будущих Марионеток, а затем сел в кресло на первом ряду зрительного зала. Рыжеволосая девушка шагнула вперед и в последний раз размяла икроножные мышцы. Остальные расступились – освободили сцену для танцовщицы, которая собиралась показать свой талант.

Музыка еще не заиграла, а она уже начала танец. Напряженная тишина нарушалась лишь прерывистым дыханием сестер Эмберлин и топотом ног на сцене. Она прыгала и кружилась, выкладываясь по полной, танцуя под собственную мелодию, играющую в голове.

Но, как и подозревала Эмберлин, заинтересовать Малкольма ей не удалось. Он окликнул ее и махнул рукой в знак отказа. Девушка тут же остановилась и покачнулась, неловко приземлившись после прыжка. У нее на лице отразилось разочарование. Сгорбившись, она побрела за кулисы, а на ее место вышла следующая претендентка.

Девушка с тем голодным взглядом. Она устремила его прямо на Малкольма, как только плавно выскользнула на сцену, едва ли замечая отчаяние той, кого заменила. У нее на губах играла улыбка, как будто ее уже выбрали.

Эмберлин не сводила глаз с танцовщицы, пока та наклонялась, принимая исходное положение. Желание отвернуться казалось непреодолимым, но потребность продолжать наблюдать грызла душу еще сильнее.

Девушка крутилась и вращалась, прыгала и приземлялась, а ее грациозное тело спортсменки не колебалось ни секунды. Каждый пируэт у нее получался безупречным, она доминировала в каждом па-де ша[3], а фуэте[4] исполняла так, словно это было не сложнее дыхания.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма.

Он напряженно подался вперед. Хищным взглядом следил за каждым движением танцовщицы.

Не успела Эмберлин осознать свои чувства по отношению к этой ситуации, как тошнота подступила к горлу. Она сделала глубокий, судорожный вдох и сильнее вжалась в спинку кресла, надеясь, что это странное ощущение исчезнет. Но оно все никак не отпускало. Спустя мгновение Эмберлин бросила извиняющийся взгляд на Алейду, высвободила ладонь, которую та крепко сжимала, и соскользнула со своего места. Едва ли не ползком поднявшись по лестнице, покинула зрительный зал прежде, чем одна из сестер выразила обеспокоенность.

Внутри нее все бурлило и клокотало, и Эмберлин с трудом держалась на ногах. Пошатываясь, словно пьяная, она брела по театру, который днем был закрыт для посетителей. Она толкнула дверь, отмеченную табличкой «Посторонним вход воспрещен», сбежала вниз по лестнице, стараясь замедлить дыхание, и помчалась по коридорам в самое чрево театра.

Она слышала невнятное бормотание других сестер в общей комнате – тех, кому не хватило смелости или глупости пойти посмотреть на прослушивание, происходящее прямо у них над головами. Однако Эмберлин свернула в другой коридор и шла по нему до тех пор, пока не добралась до черного хода, ведущего в переулок.

Тот же, по которому несколько дней назад они тащили безжизненное тело Хэзер.

При этой мысли Эмберлин затошнило, хотя в желудке было пусто. Она задрожала и ухватилась за дверной косяк. Когда организм немного успокоился, она глубоко втянула свежий воздух. Температура стремительно падала, становясь все более пронизывающей, поскольку лето окончательно покинуло Нью-Кору и осень вступила в свои права. В переулке стоял неприятный запах, но тошнота, к счастью, больше не возвращалась.

Эмберлин тряхнула головой. Она подумала о девушке на сцене, которая так и тянулась к невидимым нитям Малкольма.

Эмберлин придется стать свидетельницей ее краха так же, как и остальных сестер. Как было и в случае с Алейдой – первой девушкой, охваченной проклятием, после ее собственной мучительной боли. Воспоминание об этом почти сломило ее. Милая, добросердечная Алейда не заслуживала пройти через такое. Никто из них не заслуживал. Обхватив себя руками, Эмберлин высунула голову наружу и посмотрела в сторону переулка и Театрального квартала за ним.

Неужели она и вправду будет ждать, когда Алейда согласится? Когда наберется храбрости и рискнет отправиться в неизвестность и подвергнуть пыткам Малкольма остальных в случае неудачи? Как ей продолжать быть соучастницей убийства сестер, если вместо этого она могла бы вырваться из лап Кукловода и найти помощь? Однако… был ли у нее другой выбор, кроме как ждать свою лучшую подругу и пытаться убедить ее бежать?

Ей и не вспомнить, сколько ночей Алейда обнимала ее, гладила по волосам и шептала слова утешения, усмиряя бешено колотящееся сердце. Слишком часто рукопожатие Алейды перед выступлением было единственным, что заставляло Эмберлин двигаться, а ее ободряющие улыбки придавали сил. И Эмберлин отвечала тем же, когда наступала очередь Алейды чувствовать слабость. Эмберлин видела, как ее подруга дарила другим Марионеткам все лучшее, что было в ее горячем сердце. Если бы не бесконечная доброты Алейды, остальные бы не справились, не выдержали – ни телом, ни душой. Эмберлин была в этом уверена.

Бросить Алейду сейчас, после того как они столько времени поддерживали и помогали друг другу выжить, было бы равносильно жесточайшему предательству.

Но как она могла остаться здесь?

Эмберлин увидела, как мимо переулка промчался автомобиль, как по улочке, держась за руки, прошла группа женщин. Они заливисто смеялись, запрокинув головы к небу.

Она могла бы просто уйти. Неважно, захочет ли проклятие ослабить свою хватку, как бы далеко она ни ушла, или Малкольм будет преследовать ее по всему свету, она все равно могла попытаться.

Эмберлин опустила взгляд на запястье, где снова красовался браслет, потому что она не танцевала. Она провела пальцами по выгравированному имени, как часто делала, чтобы успокоиться. Флориса.

Кто такая Флориса? Ее сестра? Мать? Кем бы ни была, она наверняка любила ее, и Эмберлин хотела бы полюбить ее в ответ, если бы только вспомнила. Она могла бы узнать, кто такая Флориса и что значила для нее. Заново открыть то, что когда-то потеряла. Ах, если бы ей только удалось сделать первый шаг!

Прежде чем желание уйти схлынуло, Эмберлин быстро переступила через порог – некую границу, отделявшую Театр Мэнроу от внешнего мира. Она сжала браслет в ладони, пока не почувствовала, как его грани обжигают кожу. И все же она остановилась. Не пошла дальше.

Нет. Алейда.

Эмберлин должна дождаться, когда Алейда будет готова. Как она могла встретиться с миром в одиночку? Без своей лучшей подруги? Как она могла бросить Алейду, когда та так горячо любила ее? Эмберлин больше не боялась затаившегося в мыслях «что, если?», как другие. Не боялась и пугающей неизвестности того, что может случиться, если она попытается уйти. Не боялась и злобы, которая непременно промелькнет на лице Малкольма, когда тот начнет наказывать своих кукол, снова, и снова, и снова. Она готова была к тому, что любое неповиновение уничтожит ее, готова была вынести невообразимые пытки, если потребуется.

Но она не могла просто оставить Алейду. Ее лучшую подругу. Ее настоящую сестру во всем, за исключением крови.

Эмберлин поморщилась. Сделала шаг назад, села на пол, прижав колени к груди и положив на них щеки, а потом закрыла глаза. Холодный ветерок из недоступного внешнего мира зазывал ее идти вперед.

Но она отказывалась отвечать на его зов.