Таласин всегда гордилась тем, что она – способная личность. Во время Ураганных Войн сообразительность и находчивость несчетное число раз спасали ей жизнь. Не было такой критической ситуации, с которой она не справилась бы при помощи ума, смекалки и таланта приспосабливаться к быстрой смене обстоятельств.

Но она понятия не имела, что надо предпринять, когда тебя поймали на месте преступления, ну, или на прелюдии к преступлению, в объятиях мужа, приникшего к твоей груди.

Сколько времени Элагби простоял там? Что именно успел увидеть?

Аларик и Таласин отпрянули друг от друга, суетливо спрятав руки за спины, как бы подчеркивая, что не касаются друг друга. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем Элагби расслабился. Отвесив императорской чете изысканный учтивый поклон, он подошел к столу.

– Дорогая, – обратился отец к Таласин, протягивая руку, – ходят слухи, что во время шторма у тебя было небольшое приключение. Едва позволили небеса, я отплыл из Эскайи, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Сегодняшнее наводнение – вот что было ужасным, – слабо пошутила Таласин, взяв отца под руку. – Боюсь, все наши прекрасные ковры потеряны.

Элагби досадливо фыркнул.

– Я не это имел в виду, и тебе это отлично известно. Удрать к Чалу, когда дует северо-западный ветер… никогда! Но, полагаю, в итоге ничего страшного не произошло. Не проследовать ли нам на ужин?

– Эм-м-м… – Таласин покосилась на Аларика, глаза которого были размером с тарелки, из которых им предстояло есть. – Разумеется.

Пока Элагби выводил Таласин из библиотеки, Аларик стоял как вкопанный и сдвинулся с места, только когда принц Доминиона громогласно заявил:

– В конце концов, не вижу причины, по которой мы трое не могли бы насладиться вкусной едой.

По пути в маленькую столовую на втором ярусе – та, что на первом, еще не просохла – Элагби сохранял нейтральное, дружелюбное выражение лица. Цзи и Севраим уже ждали их.

И началась самая неловкая трапеза в истории Лира.

– Мы понятия не имели, куда отправились вы и его величество, лахис'ка, – пропищала Цзи. – Я рада, что принц Элагби благополучно нашел вас.

Ложка Таласин звякнула о суповую тарелку. На другом конце стола Аларик поперхнулся глотком вина, поспешно поставил бокал и промокнул салфеткой замаранный подбородок.

– Они были в библиотеке, – с приятной улыбкой ответил Элагби. – Я сам провел там немало часов, когда был мальчишкой. Истинный кладезь знаний. Осмелюсь даже сказать, что это священное место. Там столько древних и хрупких манускриптов!

Цзи моргнула, смущенная подчеркнутым воодушевлением короткой речи Элагби, но Севраим пришел ей на помощь.

– Да, здесь, в Иантасе, прислуга отлично содержит библиотеку. Я, правда, пока не смог ничего найти там на морском всеобщем, но местечко приятное.

– Император Аларик, похоже, тоже так думает, судя по тому, что я видел, – сказал Элагби.

Таласин очень хотелось выкопать вышеупомянутой ложкой яму в полу, залезть туда, зарыться и никогда больше не вылезать. Но Севраим помешал ей попробовать, спросив:

– Что вы читали сегодня, ваша светлость?

Сначала Таласин никак не могла вспомнить, какую книгу держала в руках, перед тем как Аларик вошел и принялся целовать ее грудь, но в конце концов перед мысленным взором мелькнула обложка.

– Сонеты. За время пребывания на Континенте я почти не сталкивалась с поэзией. Это… интересно.

Цзи посмотрела на Аларика, желая вовлечь и его в то, что, с ее точки зрения, было простой светской беседой.

– А его величество?

Она, конечно, просто выполняла свою работу. Бедная девочка никак не могла знать, какие струны задевает, и немудрено, что отшатнулась, съежившись, от зыркнувшего на нее волком Аларика.

– Чем бы ни занимался император Аларик, он, несомненно, находил свое занятие поучительным, – заявил Элагби. – Я бы не прочь обсудить это с ним за бутылочкой рома, когда покончим с едой.

Душа Таласин на миг покинула тело. Она понимала, что Аларик не сможет отказаться от столь благожелательного приглашения тестя – только не в присутствии Цзи и Севраима.

– Да, конечно, – пробормотал Аларик так, словно Элагби предложил прогуляться босиком по раскаленным углям.

Впрочем, именно так Аларик обычно и реагировал на что угодно, так что ни Цзи, ни Севраим не сочли его лепет странным. Разговор перешел на другие темы.

Но отсрочка была лишь временной. Едва последние тарелки опустели, Элагби демонстративно хлопнул себя по лбу:

– Ну и глуп же я, дорогая, только что вспомнил, что мне нужно поговорить и с тобой, – обратился он к Таласин. – Это не займет и минуты.

Следуя в салон вслед за отцом, Таласин едва не крикнула беззвучно Аларику: «Спаси меня!» Единственное, что остановило, – это уверенность в том, что мольба будет тщетной. Аларик не мог спасти даже себя.

– Таласин, – сказал Элагби, когда они остались наедине.

Встревоженно глядя на дочь темными глазами, принц заметно сдулся и приуныл, морща лоб, размышляя о том, как лучше подойти к щекотливому вопросу.

Таласин молчала. Она знала, что поступала неправильно – и не нуждалась в проповедях на сей счет, – но чувствовать, что отец разочарован, было невыносимо.

– Вся эта ситуация изначально была… сложной, – признал наконец Элагби. Они стояли у окон, выходящих на пляж, и принц, пока говорил, водил пальцем по замысловатой резьбе рамы. – Не только союз с Кесатхом, но все в целом. Долгие девятнадцать лет ты оставалась в моей памяти ребенком. Крошечным ребенком. Не по годам развитым, энергичным и таким вспыльчивым. Знаешь, а ты ведь не любила объятия.

– Что? – Таласин была так ошеломлена, что недоверчиво хохотнула. – Не любила?

– Просто ненавидела. Лягалась, пинала меня и Ханан, когда мы пытались обнять.

– Я бы не стала, – голос внезапно осип, – если бы знала, что будет дальше, не стала бы.

«Я бы хранила в сердце каждый миг, каждое прикосновение».

Протянув руку, Элагби погладил Таласин по щеке. В голове ее сохранилось смутное воспоминание, как кто-то уже делал это – кто-то с тонкими пальцами и глазами, как у нее.

– Важно то, что ты сейчас здесь. В этом-то все и дело, понимаешь? Ты вернулась в мою жизнь совсем взрослой, такой сильной и уверенной в себе. Я помню, как ты требовала, чтобы Захия-лахис слушалась тебя на «В'Тайде». Двадцатилетняя, перепачканная копотью, в рваной одежде, стоящая перед королевой драконов Ненавара – я так гордился тобой тогда, и в последующие месяцы эта гордость лишь возрастала, когда ты с честью встречала каждое новое испытание. Ты очень храбра, дочь моя, и в то же время закалена жизнью, которую вела до того, как мы снова встретились. Вот почему я не хочу выражать недовольство по поводу твоего счастья, любого, до какого ты можешь дотянуться, но…

Элагби умолк, продолжая смотреть на нее. Таласин не знала, что именно он увидел, но отец помрачнел. На лицо его словно легла тень.

– Это не должно продолжаться, Таласин, – сказал принц. – Ты понимаешь это не хуже, чем я. Это нежелательное развитие и без того сложной ситуации. Я должен дать тебе совет не только как твой отец, но и как человек, который любит свою страну. Это надо пресечь в зародыше, пока оно не стало влиять на твои суждения. Решение за тобой. Грядет война, придется сделать выбор.

– Я не собираюсь выдавать местонахождение сардовийцев, если ты это имеешь в виду, – не без раздражения ответила Таласин, не зная, на кого именно злится, на Элагби или на себя. – Это физическое влечение, и только. Может, дело в непосредственной близости или еще в чем, но уверяю тебя, никаких настоящих чувств между нами нет.

– Что ж, это большое облегчение, – вздохнул Элагби. – Это именно то, что каждый мужчина хочет услышать от своей любимой единственной дочери…

Таласин поджала губы.

– Я вот что пытаюсь сказать, амья, это ничего не изменит. Финал останется тем же самым. – Почему она расстроилась? Ведь Таласин верила в это, считала правильным? – Я все равно сделаю то, что должно быть сделано, когда придет время.

– О… – В голосе Элагби больше не было сарказма. – Вот это именно то, что хотела бы услышать Захия-лахис. Только не понимаю, хорошо это или плохо. – Некоторое время он молча смотрел на дочь, потом покачал головой. – Сейчас мне остается лишь надеяться, что ты будешь осторожна и не забудешь, что я всегда на твоей стороне.

Несмотря на ласковые слова отца, одно лишь упоминание Урдуи превратило Таласин в крохотную, но туго скрученную спираль.

– Пожалуйста, не надо…

Но Элагби, все понимающий Элагби, сделал жест, будто запирает рот на замок.

– Я не скажу ни слова. Откровенно говоря, сомневаюсь, что сердце твоей бабушки выдержало бы такое. А теперь пришли ко мне императора Ночи, лахис'ка. Мы многое пропустили, включая необходимость внушать твоим ухажерам страх перед предками.

– Он уже мой муж, – напомнила Таласин. – Кроме того, он не из тех, кого легко напугать.

– Знаю, – кивнул Элагби. – Оттого-то и волнуюсь.

– Сделай мне одолжение. – Стоя у открытой двери салона, вне поля зрения Элагби, говоря почти шепотом, чтобы принц не услышал, Аларик мягко придержал Таласин за руку, прежде чем она поднялась наверх. – Вызволи меня через два часа. Скажи, что у нас тренировка по эфиромантии.

Она, моргая, подняла взгляд. Что ж, эти глаза – далеко не худшее зрелище, которое человек может унести с собой в могилу, и это чуть-чуть взбодрило.

– А если, вернувшись, обнаружишь, что я ушел в ивы, – вздохнул он, – гадать, кто за это в ответе, не придется.

– С тобой все будет в порядке. – Таласин опустила взгляд на руку, сжимающую ее пальцы, потом снова посмотрела мужу в лицо. В улыбке ее было что-то печальное; Аларику показалось, что она взирает на него с какого-то далекого-далекого берега. – Увидимся через два часа.

И она ушла. Аларик же глубоко вдохнул, медленно выдохнул, успокаиваясь, и вошел в салон, где Элагби уже достал из винного шкафа обещанную бутылку рома, два хрустальных бокала и поставил все это на золотой поднос.

Аларик сел, не сказав ни слова. Принц Доминиона устроился напротив него и щедро плеснул в каждый бокал напиток такого теплого коричневого оттенка, что в хрустале он казался почти красным.

– Тростниковый ром, – провозгласил Элагби, – с бескрайних полей Васийяса, лучшее из всего, что производится в Ненаваре, по моему мнению. Еще одна вещь, которую мы не можем позволить себе потерять из-за Пустопропасти.

– Мы с Таласин сделаем все, что в наших силах, чтобы спасти этот ром. – Аларик сделал осторожный глоток – и чуть не выплюнул все, что попало ему в рот. – Хотя, если подумать, может, и нет.

Элагби усмехнулся.

– Крепковат, согласен. Однако есть в нем эдакая интригующая сладость, если привыкнуть. – Он поднял бокал. – За ваше здоровье, император Аларик.

То, как он произнес это, было прелюдией к дуэли. Но Аларик не собирался отступать. Он чокнулся с отцом жены:

– И за ваше, принц Элагби.

Ром начал нравиться ему где-то после четвертой рюмки. Густой привкус патоки мог бы, наверное, проявиться и раньше, если бы тесть не задал такой темп, который практически не давал возможности насладиться вкусом напитка. В результате его величество Аларик Оссинаст из Империи Ночи и его королевское высочество Элагби Силим из Доминиона Ненавар, как сказали бы в народе, оказались пьяны в стельку.

– В три четверти стельки, – вслух поправил ход своих мыслей Аларик. – Может, даже в половину.

В конце концов, он еще полностью контролировал себя и свои чувства, хотя они постепенно уплывали все дальше и дальше.

Нахмурившись, Элагби налил еще.

– Прошу прощения?

– Неважно. – Аларик внимательно разглядывал сверкающие капли, неловко пролитые Элагби на пол. Занятию этому несколько мешал нос. – Вы совсем пьяны.

Элагби фыркнул.

– Кажется, это вы ни с того ни с сего заговорили о какой-то обуви, мил-человек.

Аларик опрокинул в рот остатки своего рома, зашипел от боли в обожженном горле и с глухим стуком поставил опустевший бокал на стол.

– Я не мил.

– Не мил и определенно недостаточно хорош для моей дочери! – радостно согласился Элагби. – Пускай это и важный политический альянс, но вы не получили моего благословения.

– А мне оно и не требуется, – самодовольно заявил Аларик. – Я уже женился на ней.

Элагби выругался на ненаварском, затем почесал затылок.

– Что-то не подберу перевод… «Да спалит твое молоко молния», что-то в этом роде… – Затруднение, похоже, расстроило его. Развалившись в кресле, принц плеснул еще рома в бокал Аларика. – Помните, как мы пили вино на вашем штормовике – предки, почему мы с вами все время пьем? – и я сказал, что у вас хороший вкус?

Аларик осторожно кивнул и прищурился, пытаясь разглядеть возможный подвох. Пожалуй, еще глоток рома помог бы ему в этом деле. Он решительно выпил.

– Вы так сконфузились, – пробормотал Элагби. – Как будто не представляли, как реагировать на этот маленький комплимент. И я тогда поймал себя на мысли – когда в последний раз у кого-нибудь нашлось доброе слово для этого мальчика?

Очень трудно постигнуть, как одно простое предложение – простой вопрос – может распахнуть дверь в сердце человека. Аларик не помнил ни одного случая, когда похвала его отца не была бы смешана с порицанием. Глаза его увлажнились, он в ужасе потер их, смахивая слезы, но Элагби, к счастью, был слишком занят очередным глотком, чтобы что-то заметить.

– То был единственный раз, когда я тебе посочувствовал! – пробормотал принц. – Ты… растлитель моей дочери!

Аларик подумал об уже, наверное, бледнеющих любовных укусах на своей груди, о царапинах на спине.

– Скорее уж наоборот, это она…

Именно этот момент выбрало солнце, чтобы заглянуть в салон.

– Амья, мне необходимо забрать императора Ночи, нам нужно потренироваться… – Таласин осеклась, озадаченно глядя на мужа и отца, вцепившихся в подлокотники кресел, на полупустую бутылку рома между ними. Ощущение было такое, словно ничего более странного за все двадцать лет своей жизни она не видела.

Аларик автоматически поднялся на ноги. Простой вежливый жест, но усилий он потребовал куда больше обычного, как и поворот головы в сторону жены. В сторону прекрасной жены. Прекраснейшей. Она вращала его мир.

Нет, неправда – комната вертелась сама по себе…

Таласин поспешила к нему, внимательно вглядываясь в лицо. Аларик улыбнулся.

А она потрясенно отшатнулась – что, если честно, немного задело, ведь его улыбка наверняка не была так уж плоха, – а потом повернулась к Элагби:

– Ты напоил его?

– Чушь! – громыхнул Элагби. – Он трезв, как стеклышко! Крепкий парень. Отличная стойкость.

– Да, – согласился Аларик, потому что это казалось самым разумным.

Таласин нахмурилась. Она выглядела расстроенной – но чрезвычайно притягательной. Впрочем, Аларик сомневался, что ему удастся чмокнуть ее и остаться в живых, так что он ограничился тем, что приобнял жену за плечи. Она не отпрянула, и он так обрадовался, что уткнулся носом в ее висок.

– Ты хорошо пахнешь, – пробормотал он, закрыв глаза. И мог бы уснуть вот так, стоя, вдыхая манго, жасмин и тепло своей великолепной жены.

– А ты пахнешь как винокурня! – рявкнула Таласин. – Давай-ка уложим тебя в постель. А ты… – обвиняющий палец указал на Элагби, – …посиди здесь и подумай о том, что натворил.

– О, я буду размышлять о своих грехах! – восторженно воскликнул Элагби, салютуя уходящей паре бокалом.

И дворцовая стража, и слуги горели желанием помочь лахис'ке затащить императора Ночи в королевские покои, но Таласин прогнала всех. Был уже поздний вечер, и ей не хотелось добавлять никому работы после долгого трудного дня. Тем более что в случившемся не было ничьей вины – ничьей, кроме двух мужчин.

Аларик… ну, надо отдать ему должное, кое-как переставлял ноги. Он шел, напряженно сдвинув брови, разрываясь между желаниями опереться на нее – и не раздавить своей тяжестью. Что ж, тактичный пьянчуга, по крайней мере, и тихий к тому же. Заговорил он, только когда они одолели последний лестничный пролет.

– Тала, – сорвалось с его губ нечто среднее между шепотом и вздохом.

– Аларик, – сухо ответила она.

Он промолчал, и она насмешливо покосилась, обнаружив, что муж смотрит сверху вниз. И улыбается – той же кривой улыбкой, которая так поразила ее в Зеве Ночи и там, в салоне. Застенчивой, мальчишеской, от которой в уголках глаз появлялись морщинки. В животе что-то… перевернулось.

– Мне просто захотелось произнести твое имя, – сказал он.

– О боги, – пробормотала Таласин.

Ее муж был пьян в доску.

А впрочем, глупость его была даже хороша: в присутствии пьяных Таласин всегда делалось не по себе, а сейчас она нервничала чуть меньше. Время, проведенное в сардовийских полках и при дворе Доминиона, научило, что не все, злоупотребив выпивкой, ведут себя как воспитатели сиротского приюта, но совсем избавиться от воспоминаний о прошлом не получалось, и при запахе спиртного в животе ее каждый раз начинал ворочаться иррациональный страх.

Прошла целая неспешная вечность, прежде чем они ввалились наконец в свою комнату.

– Твой отец, – мрачно провозгласил Аларик, когда Таласин сгрузила его на край кровати, кое-как придав мужу сидячее положение, – негодяй.

– Весь в своего зятя – в этом отношении. – Таласин опустилась на колени между ног Аларика.

Муж издал сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и только теперь Таласин осознала двусмысленность своей позы.

– Ни-ког-да! – отчеканила она и принялась сдирать с ноги мужа левый сапог, чтобы у него не возникло ни малейших сомнений в ее намерениях.

Все случилось внезапно. Аларик качнулся вперед, взмахнув рукой. От кожи его исходил острый запах рома. Таласин, вскрикнув, отшатнулась, съежилась, вновь превратившись в ребенка, вскинув над головой руки, чтобы защититься от удара.

Но удара не последовало.

Когда она осмелилась наконец взглянуть на Аларика, то увидела, что он застыл – с рукой, зависшей в нескольких дюймах от второго сапога. Он просто хотел помочь ей снять его, а не…

Стук сердца постепенно унимался. Таласин чувствовала себя глупой и маленькой. И безнадежной – потому что поняла, что никогда ей не освободиться от бремени прошлого.

– Ты… ты что… – пролепетал Аларик, с трудом выдавливая слова. – Думала, что я… ударю тебя?

Таласин молчала. Долго. Достаточно долго, чтобы он понял, что ответ, пускай и невысказанный, был бы утвердительным.

– Я бы не… – Он бухнулся на колени и подполз к ней. Таласин выпрямилась, чтобы оттолкнуть, но он обнял ее за талию. – Тала, я никогда… – И уткнулся лицом в живот. – …никогда, кроме тренировок, – яростно выпалил Аларик. – Ни когда пьян, ни в нашей комнате…

– Знаю. – Она погладила мужа по мягким волосам в робкой попытке успокоить. – Пожалуйста, не говори никому… даже мой отец об этом не знает… но иногда… иногда я просто не могу справиться с собой. И нервничаю, когда люди пьют. Потому что там, в приюте, те, кто следил за нами… били меня и других детей, когда напивались.

Вздрогнув, Аларик стиснул ее крепче.

– Разум сам вспоминает. Но я знаю, ты бы не стал…

– Никогда, – повторил Аларик. – Назови имена, я найду их и заставлю заплатить…

– Вероятно, они все погибли в тот день, когда Кесатх атаковал Туканову Голову.

Он приподнял голову, и от этого движения рука Таласин соскользнула с волос мужа на щеку. Глаза его сверкали серебром Врат Теней и яростью, но Аларик лишь прижался к ее ладони.

– Хорошо.

Таласин следовало отчитать его, назвать чудовищем. Столько людей погибло, когда появился их штормовик; она едва не погибла. Но его гнев на тех, кто скверно обращался с ней, был подобен пению сирены, ублажая мстительность, напоминая о том, что все, кто обижал ее, давным-давно сгнили под слоями пыли и обломков, а она все еще жива.

И, возможно, это и ее делало чудовищем.

«Что значит одна ночь безразличия к другим людям? – мятежно спросила себя Таласин, поглаживая подушечкой большого пальца щеку мужа. Она несла это бремя с пятнадцати лет, с первого проявления Светополотна. И устала прощать прошлое. – Что значит одна ночь? Завтра я снова буду хорошей».

Она отвела Аларика обратно в постель. Укрыла, подоткнула одеяло. Он лежал совершенно неподвижно, словно боялся сделать резкое движение, которое могло ее напугать. Раньше Таласин восприняла бы это как жалость – и разозлилась. Но теперь видела разницу между жалостью и сопереживанием.

Он сам предложил найти Каэду и в конце концов принес Таласин известия о подруге – и каплю столь необходимой надежды. Он без колебаний помог жителям деревни, потерявшим дома и средства к существованию из-за вспышки Разрыва. Прекратил пытки задержанных повстанцев, когда Вела не смогла их спасти.

Таласин переоделась и скользнула под одеяло на своей половине постели. Минуты ползли, кружевные занавески трепетали на вечернем ветерке, влетающем в открытые окна, лунный свет играл на гобеленовом балдахине над кроватью.

– Есть кое-что, о чем не знает никто, – нарушил тишину хриплый, еще пьяный голос Аларика. – Мать разговаривала со мной в ту ночь, когда покинула Кесатх. Она точно рассчитала время; отец отсутствовал, а в дни, предшествовавшие побегу, она завела привычку совершать вечерние прогулки, чтобы стража ничего не заподозрила. В доках ее ждал корабль, но она заглянула в мою комнату и умоляла пойти с ней. Я отказался.

– Почему? – спросила Таласин почти шепотом, боясь, что слишком громкий голос может разрушить окутавшую их атмосферу секретности.

– Потому что был наследником трона. Надо мной висел долг, пускай даже она с такой готовностью отринула свой. И потому… – Слова отказывались сходить с языка, и он попытался снова: – Потому что думал, что, если не пойду, она останется.

Рука Таласин сама собой потянулась к нему. Аларик, должно быть, услышал шелест шелка, а может, опустив взгляд, уловил движение в лунном свете. Так или иначе, его рука встретила ее. Кончики их пальцев соприкоснулись – и это было самое робкое прикосновение в жизни Таласин.

– Когда ты ушла… – его рука дрогнула, – …я вернулся туда, в ту ночь. Вот почему мне понадобилось куда-то отправиться, проветрить голову, разобраться в мыслях. Ты не виновата. Но мой разум тоже вспоминает.

Сердце Таласин сжалось так сильно, что в нем не осталось места ни для чего другого, кроме серьезного сероглазого мальчика, воспитанного одиночеством и долгом, но в котором еще жива надежда; который поставил на любовь матери – и проиграл. И кроме настороженного мужчины, которым стал этот мальчик, безжалостного, устрашающего в бою, однако способного на признания и нежные прикосновения, когда вокруг нет никого, кроме них и звездного света.

Их пальцы переплелись. Аларик крепко сжал ее руку, уже без малейшей неуверенности. Большой палец погладил ее запястье.

И отчего-то это простое движение, их ладони, вжимающиеся друг в друга во тьме, показалось Таласин куда более интимным, чем все, что они делали раньше.