Немногие моменты в жизни Таласин были столь же прекрасны, как этот: медвежьи объятья Аларика, защищающие от ветра, теплые губы, прижатые к ее губам, грохот прибоя и стук собственного сердца в ушах. Она сама не заметила, когда обвила руками его шею, прижалась крепко-крепко, потому что мир уходил из-под ног и стоптанных подошв сапог. Она с жаром ответила на поцелуй, и Аларик одобрительно замычал, поглаживая изгиб ее бедра.

Поцелуй этот отличался от предыдущего. Да, в их движениях имелась толика злости, но было и еще что-то, что Аларик пытался сказать губами, языком, руками – что-то, на что эхом отзывалось и ее тело.

«Ты нужна мне. И забудем пока все остальное».

Наверное, они простояли бы так целую вечность, если бы дождь не хлынул всерьез. Гулкий раскат грома возвестил о потопе, рухнувшем с небес тяжелыми стенами, и Таласин высвободилась из объятий мужа с придушенным то ли визгом, то ли смехом. Вода заливала глаза, а бурные волны нещадно обдавали брызгами бок. Таласин успела заметить на лице Аларика искреннее веселье, но в тот же миг оба бросились обратно к сокрушенному воздушному кораблю, где и укрылись от стихий под нависающим левым бортом, служащим теперь крышей.

А Аларик еще не закончил. Сверкая темными глазами, поцеловал в шею, и она чуть не рухнула, потому что подогнулись не только колени, но даже пальцы на ногах. Таласин прислонилась к обшарпанной внутренней обшивке ладьи, запустила пальцы в волосы мужа. Кровь в венах от головокружительного восторга грохотала громче грома.

– Никогда больше не флиртуй, – предупредил он. – Это меня прикончит.

Она, наверное, смутилась бы, если бы голос его не дрожал, если бы Аларик не набросился на нее жадно, как голодающий.

– Ну, не знаю, что-то подсказывает, что у меня получилось.

Он прикусил кожу на ее шее.

– Это был не сарказм.

Таласин потянула Аларика за волосы, и их губы снова слились. Потоки дождя стегали пустынный пляж, а ее руки жадно исследовали тело мужа, а то время как сама Таласин практиковалась в искусстве поцелуев с тем сосредоточенным энтузиазмом, который приберегала обычно для изучения новых приемов эфиромантии. Справляться приходилось и с дурацким стуком зубов, и с несвоевременными глотками необходимого все же воздуха, но она продвигалась вперед с бешеной решимостью. Аларик не отставал, и вскоре они вновь открыли для себя ритм первой брачной ночи. Его длинные пальцы пробежали по ее спине, погладили бедра, обхватили ягодицы – стиснули наконец край туники.

И потянули вверх.

Таласин позволила, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, требующему: «Больше, ближе!» Ткань сбилась в комок где-то между ключицами и грудью, а его пальцы все ползли по обнаженным ребрам, оставляя за собой полосу мурашек, и замерли, лишь достигнув нижнего края нагрудной повязки.

– Сними это, лахис'ка, – прошептал он.

Таласин следовало бы дать отпор – никто не смеет ей приказывать, тем более такой, как он.

Но она лишь вздрогнула.

Глазами ястреба Аларик смотрел, как Таласин разматывает прикрывающую грудь ленту. Хотя это простое, практичное нижнее белье было далеко не соблазнительным, при виде того, как жена снимает повязку, кровь в его жилах застыла вся, до последней капли. Он изо всех сил старался сохранить жалкие остатки самообладания, но, когда лента упала на доски у ее ног – боги, наконец! – и ничто больше не заслоняло желанное зрелище, максимум, что он смог, – это не кончить немедленно прямо в штаны, здесь и сейчас.

Женщина, на которой он женился с такой неохотой, обладала самой прекрасной грудью на всем Лире. Конечно, его мнение едва ли можно назвать экспертным, но он выпустил бы кишки любому, кто осмелился бы утверждать обратное. Груди ее были маленькими, соразмерными и, к его нескончаемому удовольствию, припорошенными кое-где веснушками. Он, наверное, мог бы изучать их часами, если бы Таласин, судорожно вздохнув, не скрестила руки, прикрываясь.

– Нет! – выпалил Аларик, забыв о всяком достоинстве.

Он же умрет от тоски, если не сможет смотреть и дальше. Поймав запястья Таласин, осторожно развел ее руки. И даже в грозовой мгле разглядел, что темные соски затвердели – может, от холода, а может, от желания, чтобы к ним прикоснулись.

Решив учесть все возможные варианты, он подышал на ладони, потер их друг о друга, разогревая, и Таласин охнула, когда руки легли на ее грудь. Дрожь пробежала по телу. Казалось, она никак не может решить, отпрянуть или податься навстречу. К счастью, Таласин остановила выбор на последнем, и сперва он старался быть нежным, но это оказалось так…

…восхитительно. Податливость ее кожи, гладкость округлостей… Коротко вскрикнув, Таласин упала на него, ухватившись за плечи. При этом самая прекрасная грудь в мире оказалась у самого его рта, и в голову Аларика вдруг пришла величайшая в жизни идея.

Он наклонился и поймал губами правый сосок. Ох, как она подпрыгнула, как впилась пальцами в шею! И как же это было великолепно – при помощи рта извлекать из его маленькой пылкой женушки такие стоны. Рука сама скользнула к позабытой левой груди. Перекатывая между пальцами тугую бусину соска, он ласкал языком вторую, слизывая с нежной кожи вкус океана и солнечного света. Хриплые стоны жены сделались громче, складываясь в его имя, а вокруг бушевал шторм, и вой и ярость ветра проникали в их маленькое укрытие из досок и парусины.

К тому времени, как обе ее груди раскраснелись и увлажнились от ласк, Аларик понял, что больше ему не выдержать. Он подхватил Таласин на руки, нежно прижимая к себе. А она ясно показала, что думает об этом, укусив за нижнюю губу. Было больно, но боль эта пела, и он, зарычав, уложил жену на спину, прижав к корпусу корабля. Чем не кровать? Не хуже любой другой.

Таласин приподнялась на локтях, сердито уставившись на него.

– Что я говорила о грубом обращении?

– Я остановлюсь, когда ты научишься придерживать свои зубки, – парировал Аларик, опускаясь на колени между ее раздвинутых ног. Он утер рот тыльной стороной ладони, размазав выступившую из ранки кровь. На коже остались темные в угасающем свете дня пятна.

– Маленькая чертовка, – пробормотал он, утопая во взгляде отливающих золотом глаз. – Адская кошка. Выпускаешь коготки, даже когда мурлычешь.

– Что-то я не вижу, чтобы ты жаловался. – Она указала взглядом на бугор на его штанах.

Аларик наклонился к ней, уткнувшись в теплый изгиб между плечом и шеей, глуша смешок. Медленно стянул ее штаны, обнажая великолепные ноги. Таласин, брыкаясь, помогала, а потом все было как в тумане: тела, прижимающиеся друг к другу, губы, сливающиеся в поцелуях, его рука, проскользившая между бедер, сдвинувшая поясок нижнего белья… и палец, проникший внутрь.

Она была такой же тугой, как ему помнилось. Влажной, горячей, пульсирующей, жаждущей. «Дай же мне это, – шалая мысль пробилась сквозь пьянящую мешанину ощущений, сквозь рев бушующих волн и грохот крови. – Хоть на чуть-чуть».

Таласин прекрасно понимала, что копает для себя яму, и яма эта с каждой секундой становится все глубже и глубже. С каждым поцелуем, с каждым касанием какой-то далекий уголок ее сознания кричал, что ничего хорошего из этого не выйдет, что она предает Сардовию и Ненавар, что есть вещи, которые всегда, при любом свете будут непростительными. Но отчего-то она не могла удержаться, отвечая Аларику. Пелена желания заслонила все мысли о будущем.

В последний раз, когда они занимались этим, Таласин, непривычная к ласкам после вечности одиночества, кончила очень быстро. Но теперь ее тело знало, чего ожидать, и жадно впитывало все, требуя большего. И Аларик, в полной гармонии с ней, как и во время поединков, проложил дорожку поцелуев к ее груди. Приник к ней ртом, а палец в этот момент проник внутрь и согнулся.

Круговорот наслаждения – от любовного внимания, уделяемого двум разным частям тела – настолько захватил ее, что, когда Аларик добавил второй палец, она почти этого не заметила. Пока он не начал толкать. Но ей понравилось. Ох, как же ей понравилось. Как выгнулись навстречу его запястью бедра, как она вцепилась в бицепс, как…

– Ой! – взвизгнула Таласин.

Наверное, Аларик двигал пальцами чересчур бесцеремонно и задел там, в тесноте, что-то вроде… чувствительной точки?

Он поднял голову от ее груди. Вина и ужас отразились на его лице в полумраке.

– Слишком?

– Твои пальцы определенно больше моих, а никого больше там прежде… – затараторила она, но тут же умолкла, подавившись словами, когда понимание в его глазах сменилось пылающим собственническим желанием.

Он стремительно наклонился и просунул язык между ее губ, провел по небу, а пальцы его меж тем вновь задвигались, уже нежнее, постигая, что понравится именно ей. И вскоре удовольствие вновь взмыло к небесам, словно никогда и не прерывалось. Очередной порыв ветра обрушил на корпус судна струи дождя; стук капель вторил бешеному грохоту сердца, и в унисон с ними билось ее желание. Аларик прижал безымянный палец к ладони, и прохладный золотой ободок обручального кольца касался ее с каждым движением, усиливая грозящую захлестнуть Таласин похоть. Еще капельку, еще чуть-чуть и…

– Ну же, Тала. – Аларик поцеловал ее в висок, потом, не менее страстно, в подбородок.

Она чувствовала себя совсем разбитой, но и его голос звучал надтреснуто, и это лишь подвело еще ближе к краю.

– Давай, кончи на обручальное кольцо своего мужа.

Бедра ее качнулись. Она отдалась волне, свету, прижимаясь к нему, содрогаясь, и ее хриплый стон утонул в вое бури. А он смотрел на нее – как смотрят на восход солнца.

Но отчего-то этого было недостаточно. Отчего-то ей нужно было еще. Наслаждение пронзило, образовав пустоту, которую хотелось заполнить.

Наверное, Аларик прочел это на ее лице или догадался – по тому, как она потянулась к нему, обессиленная, безмолвная.

Он сел, привалившись к переборке, и притянул ее, усадив на колени. Таласин охотно подчинилась, и у нее перехватило дыхание от прикосновения к напряженному бугру, распирающему ткань его брюк. Где-то сверкнула молния, но что там молния по сравнению с выражением его глаз. Он смотрел с неприкрытым голодом, точно одержимый, и Таласин сделалось как-то не по себе. Груди ее были покрыты любовными укусами, тело обнажено пред ревущими небесами и яростным океаном. Порочный ветер, силой сравнимый с бьющимися о корпус корабля волнами, обдувал их обоих и потоки эфирного пространства.

Едва помня, как двигать руками и ногами, заблудившись в тумане жарких поцелуев и запретных прикосновений, она помогла мужу стянуть с себя нижнее белье, потом смятую тунику, и в том, что сама осталась в одних лишь сапогах среди дикой стихии, с развевающейся на ветру косой, с мужчиной, взирающим на нее с яростным благоговением, было что-то первобытное. Да-да, чувствовалась в этом какая-то сила, о которой пели раскачивающиеся деревья, разбивающиеся о берег волны, хлещущий дождь. Таласин потянулась вниз и в считаные секунды освободила его набухшую плоть, тут же обхватив. Пальцы не смыкались. На ладонь легка подрагивающая тяжесть, такая длинная, такая толстая, что нервный восторг пронзил Таласин насквозь. Упершись коленями в тиковые доски, она приподнялась, и когда одна плоть коснулась другой, Аларик содрогнулся всем телом. Тяжело дыша, он прижался лбом к ее лбу. Незаданный вопрос был очевиден.

«Да», – подумала Таласин, но не смогла произнести это вслух. Она боялась, что слово расколет все и в трещину просочится ее уязвимость. И что Аларик увидит эту уязвимость, увидит всю целиком и поймет, что может сделать с ней что угодно. Она…

…мешкала слишком долго. Аларик чуть откинул голову, глядя на Таласин полуприкрытыми серыми глазами.

– Ну? – хрипло выдохнул он.

Щеки его вспыхнули. Через мгновение побагровели и уши. «До тебя у меня никого не было», – сказал он. Они оба новички в этом деле, и ей, наверное, следовало бы быть более снисходительной, но…

– В каком смысле «Ну»?! – рявкнула она, чувствуя, что и сама краснеет. – Это я сейчас раздвигаю ноги, не так ли? Если ты не хочешь…

– Боги, – выдавил Аларик сквозь стиснутые зубы и быстро, слегка раздраженно чмокнул ее в веснушки на носу, а потом мужские руки легли на бедра и подтолкнули вниз.

А Таласин, стискивая основание стержня, направила его…

В первые секунды даже несколько дюймов показались ей перебором, хотя она и была мокрая насквозь. С губ невольно сорвался крик, заметавшийся между переборками и унесенный проливным дождем. Таласин замерла, а Аларик выглядел потрясенным.

– Остановиться? – прохрипел он, придерживая за талию, не давая скользнуть ниже. Его резкие черты были искажены страхом. – Мы можем остановиться.

Она попробовала качнуть бедрами, глядя с вызывающим неповиновением, и опустилась еще на дюйм. Дрогнув, Аларик притянул жену к себе, прижав к груди, и новый стон застрял в горле Таласин, когда та внезапно приняла его еще глубже. А муж уже покрывал быстрыми поцелуями ее висок и ухо. Не желая отставать, она потянула за волосы, игриво прикусила подбородок и могла бы поклясться, что глаза его в этот миг закатились, но Аларик тут же уткнулся лицом в ее ключицу – и подался вперед, вгоняя в нее последние дюймы, до самого конца.

Сперва это было… странно. Да, именно странно, не иначе. Давление, наполненность… Прерывисто, часто и неглубоко дыша, Таласин привыкала к ощущениям. И не совсем понимая, что делать дальше, немного поерзала, и результат ей понравился. Его скольжение внутри, трение о внутренние стенки слегка уменьшило дискомфорт. Заинтригованная, она чуть приподнялась – и опустилась снова.

– О-о-ох, – сорвался с губ стон, и она повторила движения снова, и снова, и снова, вцепившись в плечи Аларика, чтобы не потерять равновесие.

И очень скоро осознала, что эти плечи подобны снастям, натянутым на штормовом ветру, ревущем на пляже.

Муж, все еще прижимающийся к ней, прячущий лицо, казался на первый взгляд мраморной статуей. Приглядевшись внимательней, она поняла, что каждая клеточка его тела напряжена от нежелания причинить боль. Раздосадованная, Таласин вновь потянула его за волосы – и заглянула в серебряные глаза, полыхающие желанием.

– Тала, – голос его был надтреснут, но имя ее прозвучало торжественнее боевого гимна, – я хочу… можно я…

– Да, – выдохнула Таласин. И это тоже было разрушением. И избавлением от страха. Свободным падением. – Я так думаю. Да.

Аларик снова поцеловал ее, а потом начал двигаться.

«Туго, так туго, так горячо, так влажно, и все для меня…»

В этой единственной полусвязной мысли и растворился разум Аларика; остальное показалось восхитительным белым шумом, статическими помехами, вихрем прекрасной солнечной девушки.

Таласин в основном молчала, когда он осторожными неглубокими толчками входил в нее, и лишь слабые вздохи слетали с губ. Руки были более выразительны: гибкие пальцы впивались в его бицепсы, скользили по щекам, исчезали под рубашкой, чтобы коснуться ребер.

Вскоре она задвигалась в такт, и он обезумел от ощущений. Никогда прежде Аларик не чувствовал ничего подобного, и весь остаток жизни хотел испытывать только это. Он не мог остановиться, целуя ее всюду, куда только мог дотянуться. Наверное, это должно было бы встревожить, если бы он был в состоянии думать о чем-то еще, помимо уютного тепла, ставшего для него вселенной.

Встревожило бы его и то, как он заскулил, когда Таласин отстранилась, но скулеж этот быстро сменился хриплым стоном, потому что маленькие сильные руки прижали к переборке его плечи, и теперь она начала двигаться на нем.

Вот так Аларик и умрет. Таласин с ее сосредоточенными нахмуренными бровями, с подпрыгивающей вот так грудью наверняка собирается его погубить. Обнаженная, золотистая, она приподнималась и вновь опускалась, плавно покачивая стройными бедрами, как будто он был берегом, о который разбивались волны, и глаза ее горели жарче солнца в разгар лета, а опаленные поцелуями губы чарующе улыбались. Эта улыбка…

…которая, возможно, была чуточку слишком самодовольной…

– Поражение вам к лицу, ваше величество.

Никогда она еще не выглядела настолько ненаваркой. И не сводила настолько с ума.

Он положил руку на ее поясницу, придерживая, и вошел резко и грубо. Рот ее удивленно приоткрылся, но он не дал ей возможности выплеснуть брань, заткнув поцелуем.

Когда она наконец закричала, Аларика охватило темное и, наверное, чуточку мелочное удовлетворение. Он – обнял за талию, она – обвила руками шею, и они задвигались вместе под скрип досок, стук пульса, вой магии, буйство Вечного моря и сверкание молний в небесах.

На природе, как звери.

В шторм, словно созданные для этого.

– Осторожнее, маленькая женушка, – пробормотал он ей в ухо, просто чтобы немножко разозлить, – или я начну думать, что тебе нравится такая близость.

А чертовка опять укусила, на сей раз вонзив зубы в плечо и тем опасно подтолкнув к самому краю пропасти.

– Я же говорила, – процедила Таласин, – не называй меня так, когда…

– Когда что? – Аларик стиснул ее бедра, задавая бешеный темп, от которого у нее перехватило дыхание, а у него звезды заплясали перед глазами. – Когда я в тебе и подбрасываю тебя вот так? Когда ты истекаешь соками? Ты трахаешься точно так же, как дерешься, лахис'ка, знаешь об этом? Без пощады. Грызешь удила, лезешь из кожи вон. – Наверное, он задел у нее внутри какую-то чувствительную точку, потому что Таласин принялась извиваться, сжимая его крепче и крепче, снова и снова. – Смертоносная. Великолепная. Прекраснейшая вещь, какую я только видел.

Судя по тому, как ощетинилась, Таласин намеревалась что-то сказать, возможно, обругать, но с губ сорвалось нечто среднее между всхлипом и стоном; веки, затрепетав, сомкнулись, а тело замерло. Гром грянул над головами, и она увлекла Аларика следом за собой прямиком в бездну.

Он раскрылся, развернулся, впервые вдохнул за все эти годы, мир побелел, а душа полетела кувырком. Аларик зарычал волком, изливаясь в свою жену, а она рухнула ему на грудь. Но он продолжал погружаться во влажное тепло, чтобы она приняла все, до последней капли. В этот миг позволил себе поверить, что никогда больше не будет одинок.

«Я устал с этим воевать. – Еще одна связная мысль пробилась сквозь туман. И в ней, наконец, было что-то правильное. Что-то настоящее. – Что бы ни случилось еще, воевать я больше не буду».

И если это сделает его монстром, предателем – что ж, пускай.

Он поцеловал ее снова.

«Я никогда больше не буду прежней».

Буря продолжала бушевать, волны вздымались, мягкие губы Аларика прижимались к ее губам. Кончив, Таласин, вслушиваясь в последние содрогания, скользнула вниз, растянувшись на муже, совершенно вымотанная.

«Я буду помнить это всегда».

Непрошеная слезинка скатилась по щеке, и Таласин спрятала ее, размазав по шее Аларика.

«Только он, я и шторм».