Как мне жилось у тёти Вари и дяди Саввы?

После собачьей жизни у сестры с её побоями и побоями её мужа, да с той непосильной для меня одиннадцатилетней девочки работе, я, как говорится, попала как в рай. Да этот рай был для меня чуть-чуть ли не роковым. Домик, в котором жила тётя, был из 3^х комнат, с маленькой кухонькой. Нужно сказать, что тётя была очень аккуратная, любила порядок, чистоту, так что я с первых дней жизни в её домике была предоставлена полной хозяйкой в домике. Уборка уютного[26] домика, небольшого дворика с небольшим огородиком, это было всё на моей обязанности. Я же после всего того страшного, что пришлось пережить у сестры, всё делала и совершенно не чувствовала в этом труда. На моей обязанности, да это бы я не сказала, не обязанность, а просто с моей стороны необходимость, да я даже не скажу, что это уход за старенькой бабушкой. Она бабушка помещалась в одной с нами комнатке. Я с Маней спала вместе на одной кровати, а бабушка около теплой стеночки – на другой. Тетка с мужем ежедневно рано уходили на базар, где они торговали в рыбном ряду всякой соленой рыбой, селёдкой[27] и другими засолами. Так что весь порядок в доме, это было на моей ответственности. Нужно сказать, что, живя у тетки, я быстро поправилась, стала крепкой здоровой девочкой. Относились ко мне все очень ласково, и я себя чувствовала очень и очень хорошо. Я могла спокойно учить уроки, когда только мне захочется, спать тоже могла спокойно, так как знала, что меня никто до света не потревожитъ. Питание было сверх хорошее. Да и кушать я могла, сколько хочу, и не украдкой, как это было у сестры. Ведь она меня просто ни во что не ставила. И никогда, бывало, не спросит, ела ли я когда или нет. Если приходилось поесть, то только чтобы она, сестра, не видела. А если увидит, то это её слова: «Ну жрешь? чертова гимназистка». Не имела права я у сестры и болеть. А в то время у меня часто, часто болела голова, а иногда нападала лихорадка. Было такое состояние, что я забилась бы куда-нибудь на печь, или в какой-нибудь угол, и только бы поспать и немного отдохнуть. Но боже сохрани, чтобы я смогла это сделать. Я должна была через силу работать, и работать как вол. Да ещё, помню, это было и при жизни моей мамаши, а после её смерти это так и продолжалось. Первое, это 2 раза в неделю приборка во дворе. Двор был большой, но такой чистый и ухоженный, что просто ни травинки, ни лишнего камешка. Второе, по понедельникам и субботам происходила под вечер поливка сада. Раньше был огород при доме, а года за 2 до смерти мамаши на месте огорода засадили фруктовый сад, и пока еще сад был молодой, в клетках между деревьями сажали картофель, бураки[28], морковь, горох, фасоль и другие овощи. И еще, когда был огород, то в летнее время вся прополка была на руках мамаши, изредка помогала сестра, а я как жук всё время копалась в грядках и все полола всякую сорную травку. В огороде был образцовый порядок. А когда огород обратили в сад где было посажены яблони, груши, вишни, крыжовник, малина, смородина и другие фруктовые деревья и кустарники, а по бокам дорожек цветы, цветы. Так было много цветов, и так было хорошо в этом саду, что я просто, пропалывая и поливая, что было необходимо, просто забывала за[29] весь свой ужас жизни в доме сестры. К тому же 2 раза в неделю, уже не помню, по каким это было дням, сад поливали, воду привозил водовоз, несколько бочек, вся эта вода сливалась в поставленные в саду бочки, и мы всей семьей этот сад поливали, особенно яблони и груши. Под эти деревья нужно было вылить по 7 ведер воды. И вот происходила поливка, в которой я, как наймычка, грязная, заболтанная моталась с ведрами то пустыми, то с половиной с водой, поливала. Как я выбивалась из сил, как мне было тяжело, но нужно было мотаться и бегать, делая то то, то другое, а то, что если не так или не вовремя налью ведра или заберу пустые, принимала шлепки и со стороны сестры, и её мужа. Сколько помню я себя, при жизни меня мамаша никогда, никогда не только не била, но даже не помню, чтобы она за что-нибудь меня поругала или наказала.

И вот я попала в тихую, можно сказать, человеческую жизнь, живя у тетки.

Не помню, сколько времени я у нее прожила, но только хорошо знаю, что в 4^м классе я у нее жила. Нужно сказать, что тетка, поскольку она была старше своего мужа на 20 лет, и очень за собой следила, а мужа, как тогда говорили, она приняла к себе в дом и была полной хозяйкой.

Дядька же помогал ей в торговле и иногда ездил за покупкой вот этого разного засола и сельдей, не знаю куда-то и привозил в бочоночках селедку, в рогожных кулях вяленую таранку. И вот, когда он делал эти поездки, то привозил нам, домашним, всем гостинцы. Тетке или на платье, или шаль, или какой-нибудь шарф или платок, Мане девочке привозил или куклу, или мяч, бабушке тоже или на платье, или платочек, или какие-нибудь башмачки. А мне первый раз, как я у них поселилась, привез из своей поездки, тогда только что появились чугунные черненькие карманные часики. Эти часики были у некоторых девочек. Их носили на черных шнурках и под фартуками, а часики прятали за пояс фартука, в пришитый карманчик. Иметь такие часы это было сверх счастья. В нашем 4^м классе только и было у 2^х девочек. И вот мы так все завидовали им. И все на уроках, когда было особенно страшно сидеть и ждать конца урока, то всё всякими там знаками спрашивали у обладательниц этих часиков, сколько минут до звонка – конца урока. И вот, живя у тетки, вдруг и у меня появляется такое счастье. Какая цена была на эти часы, не помню, но, видно, дорого по тогдашним ценам, около 2^х рублей. Был и такой случай, что дядька привез всем подарки, как говорили, гостинцы, всем он дал открыто, а мне в отсутствии тетки позвал и подарил мне серебряный позолоченный перстенечек с бирюзовым камушком. И сказал, чтобы я тетке не показывала, а спрятала к себе в сундучек. Ну я так и сделала.

Каждый раз вечером мы пили чай. Тетка сидела за самоваром, дядька по другую сторону, и мы с Маней, а бабушке я относила чай к ее кроватке и там её поила чаем. После чаепития, прочитав благодарственную молитву, мы с Маней должны были у тети и дяди целовать руки, тоже благодарение. Всё это выполнялось. Нужно сказать что дядька не часто, но раза 2—3 в год напивался пьяным. Когда он был пьяный, то сильно буянил, все, что ни попадало под руку, бил, ломал, разгонял всех. Тетка старалась его, как она говорила, его утихомирить, но он буянил. И вот это, я вспоминаю, случалось раза 2 или 3 за мою жизнь у них, он напивался и буянил. И вот и я его, и Маня уговаривали, нас тетя подсылала к нему, чтобы он не ругался и ложился спать.

Было, как мне вспоминается, иногда так, что он, дядька, расходится, все сокрушает, а тетя мне скажет, подойди, Таиса, уговори дядю, чтобы он успокоился и шел спать. И я к нему подойду, он меня не трогает. И все гладит по голове, а я его уговариваю, чтобы он спать ложился, и он как-то на мои уговоры соглашался, и мы его с Маней подводили к кровати, и он сваливался и, успокоившись, засыпал.

Тетя, видя, что он пьяный так успокаивается, когда я его уговариваю не ругаться, подсылала меня 2—3 раза к нему, чтобы я его успокоила и приводила его к постели и укладывала. Он успокаивался, причем своими пьяными руками обнимал меня и пьяными губами целовал, но скоро засыпал, и наступала тишина и спокойствие. Утром, не знаю как, уж они с теткой отправлялись на базар, и так всё проходило.

Не могу не записать, немного с отступлением, еще случай такой в моей жизни. У нас в городе Острогожске жил мамашин родной брат. Жили они вдвоем с женой. Детей у них не было. И вот, когда умерла моя мамаша, то люди говорили, что вот, теперь Таиску возьмет дядя Семен, и будет она у них как за дочь. Ведь детей у них нет. Но дядя Семен меня не взял и вообще даже не поинтересовался моим существованием. Был он в городе гробовщиком, сам делал для покойников гробы, их украшал, обивал или красил, смотря по состоянию, видно, умершего. Имелось у него и все необходимые сопровождающие по тогдашнему обычаю вещи для покойника. Дядя Семен имел свой большой дом, одноэтажный, большой двор, во дворе с навесами сарай, а под этими навесами были сложены доски и сделанные из досок гробы. Во дворе по проволоке бегали 4 или 5 цепных собак, берегли его добро.

Никогда никого у них не было. Я помню, и насколько себя я помню, каждый год, это было один раз в году в так называемый прощеный день, перед великим постом. Вот в этот прощеный день мамаша всегда брала меня с собой к дяде Семену и там, значитъ, нас поили чаем с малиновым вареньем, и тетя угощала блинчиками со сметаной или с вареньем. Я хотя и боялась дядю Семена, он на вид был очень суров, но, вспомнив, что будем с мамашей есть блинчики и чай пить с вареньем, я охотно шла. Дом у дяди Семена был, видно, большой, но нас всегда принимали в одной комнатке, где стоял стол, за которым мы пили чай, и перед этой комнаткой, маленькая кухонька. А из комнаты, где мы чаевали, была ещё дверь с 2^мя створками, но она всегда была заперта, видно, на ключ, и я ещё, помню, становилась на цыпочки и старалась посмотреть в замочную дырочку, в ту какую-то волшебную запертую комнату. Иногда мне удавалось разглядеть, когда дядя Семен выходил из комнаты, а если он был в комнате и я собиралась глазеть в замочную дырочку в двери, то он меня гнал от дверей.

Когда же мне удавалось туда проникнуть глазом, то я видела большую комнату, устланную коврами, с мебелью креслами и диваном, круглым столом и на столе высокая лампа с красивым каким-то стеклянным розовым абажуром, стояла и кровать убранная с красивым покрывалом и множеством подушек. Вот что у меня осталось в памяти. Я думаю нужно записать, как и происходило прощение. Когда мы отопьем чай, закусим блинчиков, все мы 4 человек становились на колени перед образами и клали земные поклоны, а дядя Семен читал какие то молитвы. После этого моления мамаша подходила к дяде Семену, становилась на колени и кланялась ему в ноги, прося у него прощения, потом к тете она мамаша подходила и тоже кланялась в ноги и просила прощения, а потом они, дядя и тетя, просили прощения у мамаши. Потом дядя и тетя садились, и я тоже им кланялась в ноги и целовала у дяди и тети руки, они же у меня прощения не просили. Зачем это, почему это делалось, я не имела никакого понятия, да она, видно, и мамаша не знала, а так уж было заведено и она, как младшая, да к тому же ещё бедная вдова уже, ходила к дяде и кланялась ему в ноги на прощеный день. К чему всё это я описываю, а вот к чему.

Когда я жила у тети Вари, была я в 4^м классе. Мы в 3^м я, тетя и Маня по пятницам еженедельно ходили в баню.

Баня у нас в городе по пятницам была женская, а по субботам мужская.

Вот как-то раз пошли мы с тетей в баню и там повстречались с моей тетей женой дяди Семена. Ну я там за ними тетками ухаживала, воду им подносила, спины терла. Вот тетя, забыла, как её звать, дяди Семена и говорит, чтобы я когда-нибудь в субботу под воскресенье пришла к ним и там у них переночевала и чтобы почитала им дядины Семена какие-то книжки. Чтобы побыла у них воскресенье, забрала свои учебники и от них в понедельник пошла в гимназию.

Моя тетя Варя на это не возражала и сказала, что вот завтра в субботу я приду к ним с ночевкой. Дома мне тетя говорит, пойди, пойди, Таиса, к дяде Семену, может, чего-нибудь они тебе ткнутъ на твоё сиротство. И вот я в субботу уже под вечер собрала свои учебники и направилась к дяде Семену. Нужно мне было подняться немного на взгорье, а жил он, дядя, от нас далековато. Вот я поднялась и что-то остановилась. Ноги у меня как-то не хотят двигаться, чтобы итти к дяде, да и что-то у меня голова заболела, и я остановилась и не двигаюсь вперед. К дяде итти меня какой-то страх берет, да и ноги как онемели, стою и думаю, а как я вернусь к тете Варе, она меня начнет ругать, что вот я не пошла. Думала я, думала, да и повернула обратно. Прихожу и рассказываю тете, что как у меня получается, что я вернулась, причем плачу, боюсь, что она меня погонит к дяде. Но тетя Варя говорит: вот дурочка, ну чего же плачешь, не хочешь итти, кто же тебя приневоливает, не ходи, и я не пошла.

В понедельник пошла в гимназию. На большой перемене мы выбежали во двор поиграть в жмурки. А около нашей гимназии за кирпичной стеной стоял небольшой кирпичный домик там помещалась лечебная амбулатория. Там я не помню раза 2 в неделю врач принимал больных или фельдшер.

Вот когда мы бегали по двору и прятались, то какая-то из девочек полезла на железную лестницу, которая была приставлена к стене, которая отделяла двор гимназический от двора амбулатории. И оттуда бежит и со страхом нам говорит, что она глянула через стенку в амбулаторный двор, а там во дворе, на земле лежат какие-то 2 трупа изуродованные и, как она говорит, страшные, и народ толпится во дворе. Ну мы все девченки полюбопытствовали и стали по очереди лезать на эту лестницу и смотреть на страсти. Полезла и я, когда подошла очередь. И что же я вижу, во дворе лицом вверх лежит труп моей тети, а лицом вниз, только спина голая, лежит, видно, мой дядя Семен. Спина у него вся синяя, и он какой то весь распухший. Увидев эту ужасную картину, я закричала и еле спустилась с лестницы, говорю девочкам, что это привезли моего дядю Семена и его жену. Что, как получилось, я не помню.

Когда я пришла домой, то тетя Варя уже знала о случившемся. Возможно, она ходила на похороны. Ну этого я ничего не помню. Только тетя вечером уже во вторник за чаем говорит, что вот, Таиска, тебя бог помиловал, что ты не пошла к дяде Семену, их, говорят, обнаружили убитыми в воскресенье. Кто-то пришел, чтобы купить или, как там, заказать гроб для покойника. Нашли у дяди калитка открыта, а всегда её держали на запоре, и во дворе цепные собаки молчат, так как они лежали мертвыми. Ну тут, видно, заявили тогда полиции, и их вот убитых привезли в амбулаторию на исследование.

Немного отклонюсь от описания своей жизни у тети-Вари.

Хочу, чтобы не забыть, рассказать о случившемся с дядей Семеном и тетей. Прошло, наверное, 1½ года, так как была в 5^м классе, как у нас в Острогожске случилось трагическое происшествие: воры ограбили одну или две церкви, забрав все драгоценности с икон и разные там чаши серебрянные и позолоченные, и в одной из церквей убили церковного сторожа. Так как это случилось в связи с религиозным происшествием, а Острогожск сам маленький городок, а церквей в нем было 17. И вот, да ещё забыла, и ограбили эти же воры один галантерейный магазин, как раз ювелирный отдел. И вот хозяин этого магазина, богатый купец, и его поддержали верующие, выписали из Харькова собаку-сыщика. И вот эта собака, в городе Острогожске обнюхав около церкви (так как в церковь собаку пускать нельзя, осквернять), понюхав в магазине, где были украдены золотые вещи, собака побежала к мосту, который шел через речку Тихую Сосну. Правда, речка небольшая, а дамба и мост был длинный. И вот эта собака-сыщик побежала к этой дамбе и там спустилась в места луга, где в траве и камышах обнаружила все украденные вещи в церкви и у купца.

Конечно, было большое диво, что собака всё это обнаружила. И кто-то, не знаю, так рассказывали, высказался. Не угадает ли собака, кто, прошло уже, правда, много времени, убил Семена Ивановича, т. е. моего дядю Семена. Водитель собаки сам очень заинтересовался, и вот направились по улице к дому дяди Семена. Нужно было только видеть это шествие: впереди человек с собакой-сыщиком, а за ними, наверное, больше половины города – и дети, и взрослые, и старики. Только меня там не было, но мы как раз учились, и в окна смотрела вся гимназия за этим происшествием.