1973 г. 7 июня г. Таганрог.

Давно, давно у меня старухи появлялась мысль описать свою горькую жизнь, своего детства, юношества, да и не меньше тяжелой, с редкими проблесками земной радости, жизнь взрослой, пожилой, и теперь уже старой 79-летней старухи; да к тому же еще и полуслепой. Левый глаз не видит, а правый пока еще мне дает возможность и солнышко видеть и луну, и прочитать газетку «Известие», да и книжечку[1]. Многое, многое меня интересует, а жизнь уже кончается. Вот, вот и уйду я в вечность, и никто, никто не узнает, как жила я на белом свете. Да что я, одна, что ли, такая земная крупинка жизни. О людях помнят, которые оставили после себя научные труды, музыку, искусство, изобретение. Они ушли, но дела их еще долго-долго будут помнить.

Решила написать о своей жизни, пока еще совершенно не ослепла, когда ещё, как это подобает всем старикам помнить далекие, далекие прошлые годы, правда, многое не всплывет в памяти из далекого прошлого, но всё же что помнится, то представляешь всё, как будто было вчера. А вот теперь, что было вчера и даже сегодня, уже не помнится.

Первый разворот первой тетради рукописи – на обложке слева скопированы песни «Журавли» и «Алёша».

С чего же начать? Видно, начну с далекой памяти своего детства. Родилась я в Воронежской области, раньше Центральной Черноземной области в городе Острогожске Воронежской губернии.

Ну видно, нужно начать с моего мытарства, это с жизнью моей покойной матери, как я её, да тогда и все матерей называли мамашей. Моя мамаша вышла замуж 16 лет, умерла 48 лет. За этот отрезок своей жизни она 3 раза выходила замуж. По её рассказам, 2 первых её мужа жили по 4—5 лет. Отчего они умирали, она не говорила, а может, я не запомнила, так как когда был об этом разговор, то я была малолетняя. Мой отец был 3^м её мужем, о котором она, не помню, мне ли говорила, или кому-то рассказывала. Но о своем папаше я кое-что помню. Он был урожденный со станицы Филновой[2] Урюпинского округа. В Острогожске был его дядя купцом какой-то гильдии, но, видно, человек со средствами.

Не знаю, сколько было лет папаше, но его по бедности привезли мальчиком в Острогожcк, где он мальчиком служил у своего дяди. Когда он отслужил 3 или 4 г. мальчиком, он стал приказчиком мануфактурной торговли (как тогда говорили, красным товаром). Будучи приказчиком, он служил уже не у дяди своего, а поступил к Хозяину, тоже купцу Красного товара. Сколько лет он прослужил, не знаю, мамаша не говорила. Она была уже вдовой, похоронив 1^го и 2^го мужей. После 1^го брака у нее осталось 2^е детей – Анюта и Ваня, – после 2^го тоже двое детей – Настенька и Гриша. Как она выходила замуж за моего отца, будучи вдовой, да еще с 4^мя детьми, не знаю. Мамаша была совершенно не грамотная, но с добрым сердцем, и на личико не из плохих. От моего отца было 3 детей. 2^ое умерли, видно, сестричка – при жизни отца, а братишка мой Миша, которому было 7 лет, умер от скарлатины (как тогда называли, душилка) но я его помнила, как я с ним иногда во дворе играла, и как он умирал, но я еще мало соображала, что он умер. И когда он лежал на столе покойником, то мамаша говорила, что я подошла и стала его за ноги тормошить пить чай, чтобы он вставал. Причем я была, видно, маленькая, так как мамаша говорила, подставила скамеечку, влезла на нее и его, покойника, звала чай пить.

Когда умер мой папаша, то мне было 1 ½ месяца от роду. О смерти моего отца мамаша рассказывала.

Он был у купца за главного приказчика, и на него доверяли торговлю. И вот у нас под Острогожском было большое село Алексеевка, там ежегодно на Покров (это по новому стилю 14 окт., а по старому 1 окт.) была ярмарка. На эту ярмарку съезжались из многих городков небольших и сёл Воронежской обл. с различными товарами. Вот мой отец тоже повез товар в Алексеевку за несколько дней до ярмарки, и там строились такие в ряды палатки, натянутые брезентом. Эти палатки я помню, так как у нас в Острогожске бывала тоже ярмарка, на которую меня мамаша брала, когда мне было, наверное, 6—7 лет, и покупала мне, и вообще домой, виноград привозной (у нас виноградников не было), потом Алексеевских пряников из житной муки и маковки[3]. А по хозяйству решето, коромысло, топорище, у цыган рогож, чугунки, черепичные горшки и др. товар, ну, это для дома с ярмарки. Выпрашивала я у мамаши копеечку, чтобы прокатиться на каруселях, ну иногда она расщедрится, даст и посодит[4] с каким нибудь взрослым, а больше не расщедривалась.

Ну я немного отступила, как получилось у моего папаши. Построили они свою палатку, и через 2 дня должно быть открытие ярмарки. А с папашей был ещё один, как тогда называли, молодчик-приказчик, и мальчик. И вот уже легли спать в этой палатке, а мальчик как-то подметал там и поставил свечу под стойку, где были сложены головные платки с махорчиками[5]. (Ещё эти махорчики мамаша делала, беря у купцов материал, и ей сколько-то платили за работу этих махорчиков) махорчики загорелись от свечи, и воспламенилась вся стойка с платками, ну и произошел пожар. Сгорел, или, вернее, частично погорел товар и у[6] отцовой палатке, и у соседа. Отец, будучи в одном белье, с перепугу побежал в г. Острогожск[7], чтобы рассказать хозяину купцу о пожаре, и чтобы ещё подвезли товару, так как не мог же купец на ярмарке барышей не заработать. И вот он бежал от Алексеевки до города в одном белье и, подбегая к городу, пошел снежок, ну отец прибежал к хозяину, доложил о пожаре; нагрузили подводу и отправили на ярмарку, но уже не отец повез, а кто-то другой, возможно, сам хозяин. А папаша, как тогда говорила мамаша, простудился, схватил скоротечную чахотку, проболел немного больше месяца и умер. А мне тогда было полтора месяца. Еще помню, мамаша говорила, что папаша очень страдал, кричал, и всё приказывал мамаше, чтобы она запирала двери, чтобы Таису (это меня) цыгане не украли. И так я осталась жива, цыгане не украли. Хозяин, у которого служил мой папаша, сделал мою мамашу горе-купчихой – неграмотную женщину. Построил ей какую-то лавочку, выделил часть товару, и она должна была торговать, мерить аршином ситец и платки продавать. Ну она же была совершенно неграмотная, её подучили расписываться печатными буквами свою фамилию, ну она эту премудрость научилась царапать, а какая первая, вторая или последняя буква в её фамилии, знать не знала.

От первого мужа оставались 2^ое детей, старшая дочь Анна. Вот она была зверь женщина и по отношению к мамаше, и ко мне, маленькой сестренке по матери. От 2^ого мужа в живых оставался брат Гриша, которого по настоянию этой сестры Анны, его мамаша одиннадцати или 12 лет отвезли в Воронеж в мальчики в бакалейный магазин купца-миллионера Петрова, где он прослужил в мальчиках 4 года за харчи и одёжу, платы не было. И только когда он отслужил эти годы мальчиком, его в этом же магазине сделали приказчиком, и он первую свою зарплату в сумме 7 руб. получил. Я же, когда подросла, с жуткими побоями от сестрички поступила в гимназию в приготовительный класс. На моем ученье очень настаивал вот этот брат Гриша, так как он был малограмотный, а получилось так, что он не окончил церковно-приходскую школу по такой причине. Не доучил он какую-то молитву, и дьякон, который их обучал по Закону божьему, был брат тогда на 2-м году обучения, дернул его за ухо так, что ушная раковина от головы оторвалась. Как рассказывал Гриша, кровь залила меня всего. Я кое-как снял рубашку, замотал ухо, побежал к речке и там как-то остановил кровь, помыл рубашку в речке и пришел домой. Мамаше рассказал, что с ним произошло в школе, но мамаша уж никому не пожаловалась, ведь батюшка наказал – ухо оторвал, а брат бросил школу и не стал учиться. А был он такой умница, всё читал когда уже повзрослел в 1904—5 годах газету Копейка, да разные книжечки святых.

Меня же когда определили в гимназию, сестра несколько раз мои книжки бросала в печь, чтобы я не училась, била меня за ни за что[8], все приговаривала «гимназистка», и вот я, как научилась уже писать, то брату Грише написала, какая у меня жизнь и какая у меня учеба. И он, несмотря ни на что, получал ещё 7 руб. в месяц жалованья, приехал из Воронежа, забрал меня и определил в Воронеже в Николаевскую прогимназию[9] – это учебное заведение 5^ть классов, причем 5^й класс был, как тогда говорили, специальный, в пятом классе учили шить, вязать, вышивать, ну и науки другие были. По окончании прогимназии 5 классов можно было быть учительницей-практиканткой в селе 2 года, а потом и учительницей после какой-то проверки.

В то время, когда я должна была поступить в прогимназию в 1^й класс, должна была держать экзамен по Закону Божьему, по чтению, по чистописанию и диктант. Ну я выдержала экзамен, и меня брат поселил в семью старшего приказчика на квартиру со столом за 6 руб. в месяц. В прогимназии нужно было платить 12 рублей в год. Как выходил брат и мамаша с такого материального расхода, но я жила у хороших добрых сердечных людей и даже свою хозяйку, как все дети её называли мамой, так и я её звала мамой. Хотя для меня это было тяжело привыкнуть, ведь я свою мать называла мамашей. Училась я в первом классе хорошо, и во 2^м, и меня во 2^м классе освободили от платы за правоучение[10], правда, не полностью, но на 50%.

Учась во 2^м классе, это было в 1905 году, я тяжело заболела. Простудилась, и у меня появилась какая-то болезнь, что я 2 месяца не могла ходить, а на ногах и руках и на голове кожа стала тоненькая, как папиросная бумага, и местами лопалась кожа и выступала кровь. Эту болезнь называли, кажется, «пурпура[11]». А как я простудила особенно ноги, это было вот как. В 1905 г. происходили еврейские погромы. На главной улице, тогда называлась Дворянской, было много еврейских магазинов ювелирных, одежды, обувных и др. И вот погромщики все их разбили и растаскивали, и люди и какие-то погромщики, о которых я не имела никакого представления. Дом, в котором жили мои хозяева, был нанят ими под квартиру, и с одной стороны была наша квартира, а с другой стороны снимали квартиру еврей торговец. Они, эти евреи, боялись, чтобы их и квартиру не разгромили, забрали у нашей хозяйки иконы и выставили их в окна. А мы тоже все вышли с квартиры, и я целый день простояла в сырости, боялись заходить, что, возможно, и вместе с евреями и нас зацепят. И только под вечер пришел мой брат Гриша, днем он боялся итти,[12] так как он был чернявенький и могли его принять за еврея. Возможно, он просто боялся. Да к тому же в этот день скончался его хозяин отец Петров, а магазин был с такой вывеской «Петров с сыновьями», но сыновья в Воронеже не жили, а где-то за границей. Когда умер миллионер купец Петров, как брат говорил, у него было 7 миллионное состояние, были где-то его собственные чайные плантации, одним словом, был богач первого сорта. А когда умер, то пришел кучер в подвальное помещение, где жил Гриша и другие холостые приказчики и мальчики. И как раз из взрослых ребят никого не было, кроме одного моего брата, и вот он вместе с кучером, дворником и экономкой и др. прислугой вошёл в спальню этого миллионера, и кучер принес сена, стащили его с кровати, на пол на сено, обмыли, одели и положили на стол, а был он человек грузный.

И вот когда пришел мой брат ко мне к хозяевам, то и много рассказал, как там в центре города происходил погром. Я же когда стояла у фонарного столба в лужице, то видела, как казаки ехали на конях с нагайками и разгоняли этих погромщиков, причем и сами казаки везли на лошадях дорогие вещи, а у некоторых на нагайках были намотаны золотые и серебряные цепочки, и часы дамские и мужские. Видела я ещё, как на вскосяк от нас было колбасное заведение тоже какого-то еврея. Дом был 2^х этажный с балконом, и вот погромщики на балкон рояль разбили и побросали на землю, а потом вытащили на балкон перины и подушки, распороли все это и выпустили с балкона на улицу. Мне было и страшно, но и интересно, так как весь проулок покрылся пухом и перьями из перин, как будто снег.

Когда пришёл брат, подошёл ко мне, чтобы вести в дом, то я не могла итти, ноги подламывались, и он взял меня на руки и понес в дом. Еще наша молодежь надо мной посмеялись, что я, вроде, притворилась, не могу итти, хочу, чтобы братец на руках понес.

Когда он принес меня в комнату, посадил на постель и спустил чулки, то у меня все ноги были в каких-то синих пятнах. Уложили меня в постель, хозяйская старшая дочь стала за мной ухаживать, а брат побежал привезти врача. Но врачи были частники и большинство евреи. В какую квартиру ни позвонит, а она оказывается пустой, так как врачи-евреи все сбежали и ютились в гостиницах, боясь избиения и погрома. И только глубокой ночью привез брат какого то фельдшера Русского[13], и вот он стал меня лечить. Меня остригли, так как на голове кожа стала тоже тонкая, и волоски от корня пропитывались кровью. И я от прикосновения головой к подушке вся была окровавлена. Лечил меня фельдшер какой-то микстурой, бархатное пиво с молоком и сливочное масло на черством белом хлебе. Кожа окрепла, но ногами я не могла ходить, и только постепенно на костылях я стала передвигаться, а потом через 2 месяца я выздоровела. Уже подходила весна. Моя мамаша приехала, привезла мне теплое белье, но сама такая худая, больная, сильно похудевшая, так переменилась, что я её сразу и не узнала. Не помню числа месяца апреля, как-то пришел ко мне в прогимназию брат Гриша и сказал, что сегодня поедем в Острогожск, так как ему сообщили, что больна тяжело мамаша.

Когда мы ехали поездом, я всю дорогу плакала. Поезд шел 8 ч. Когда мы приехали, то мамаша лежала очень очень больная. Она нас увидала, заплакала, заплакали и мы с Гришей. Ему, брату было тогда лет 18—19, а мне 10 лет. Через день мы уехали в Воронеж. Брат на работу, а я еще на учёбу. Через 2 недели брат получил телеграмму, что мамаша умерла. Его хозяин отпустил на похороны, а я уехала и больше уже не вернулась в Воронеж; должна была жить у сестры и её мужа. Нужно сказать, что у мамаши был небольшой домик, и вот еще при её жизни, когда она была больна, сестра и зять позвали в дом священника, не знаю, кто составлял завещание на этот домик и что там еще было у мамаши, но только в завещании было написано, что всё движимое и недвижимое остается сестре Анне, а малолетнюю Таисию и юношу Григория бог милостивый не оставит. И так мне от мамаши ничего не попало, даже что-нибудь на память, ну а Грише и подавно, так как он уже был на своих ногах. Только когда его призывали в солдаты, то дали ему льготу, что у него на руках осталась малолетняя сестра. Брат уехал в Воронеж, а я осталась в Острогожске жить у сестры. Брат перед отъездом пошел в гимназию, и там ему начальница гимназии сказала, что мне нужно будет сдать экзамен в 3^й класс, и если выдержу и буду успешно учиться, то, возможно, буду освобождена от платы за право учения 24 руб. в год.

И вот я, уже теперь круглая сирота, остаюсь жить у своей злой, хуже злой мачехи, у своей сестрицы. В то время у нее было 5 душ детишек. Самая маленькая родилась, кажется, после смерти мамаши. И вот здесь я почувствовала всю горечь детства и сиротства. Не знаю, откуда у меня, 10-летней девочки, только брались силы, чтобы управлять с детьми, маленькую, ей было, возможно, месяц или полтора месяца от роду, я должна была ежедневно купать 3 раза в день утром, в обед и на ночь; также за мной была стирка пеленок, их гладить нужно было утюгом, который разводился углем. Опишу свой день жизни вскоре после смерти мамаши.

Нужно сказать, что первые 2—3 недели у меня жизнь была вполне сносная, так как зять и сестра улаживали дела по завещанию покойной мамаши. Ведь домик покойницы был всеми правдами и неправдами подписан сестре. И вот, чтобы казаться перед людьми добрыми, сердечными ко мне, сироте, сестра и зять перед людьми были, вроде, сердобольными и обращали до некоторой степени на меня внимание, даже я называлась своим именем Таиса или Таиска. Нужно сказать, что я очень и очень горько переживала смерть мамаши, и вот, как только её похоронили, я каждое утро, ещё до восхода солнышка, а это было в мае-июне месяце, подымалась и шла на кладбище на могилочку к мамаше. Там я проводила почти целый день. И плакала, и рвала по кладбищу цветочки, плела веночки или просто так цветочками убирала могилочку, поплачу и частенько и засну на могилочке, и так это продолжалось дней 10.

Кладбищенская Крестовоздвиженская церковь. Осташков, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Но вот однажды я, идя по кладбищу, причем я ничего и никого не боялась, я увидела, ну это мне, наверное, показалось, что на одном из могильных крестов распятый голый человек. Это было близко от могилочки мамаши, и когда я это увидела, то сильно закричала и потеряла сознание, упала.

На кладбище жили в сторожке старички, дедушка с бабушкой, они меня хорошо знали, я часто, когда проводила дни на могилочке, то бабушка зазывала меня в сторожку и иногда поила чайком или кормила пшенным кулешом[14]. И вот когда я закричала и упала, дедушка-сторож видел, что я иду к могилочке, и услыхал мой крик, и что я упала. Они меня вместе с бабушкой подняли, стали брызгать водой, одним словом, приводить меня в чувства. Потом, когда я очнулась, я была уже в сторожке, и они мне рассказали, как я попала к ним в сторожку и что со мной было. Я тоже вспомнила свое привидение, голого человека, распятого на кресте, и тоже им рассказала. Дедушка пошел к тому месту, где всё это, по моему рассказу, случилось, но никого не обнаружил. Я же после этого случая уже не стала ходить на могилочку и вообще стала бояться кладбище.

Но вот, видно, все дела по наследству мамаши были зятем и сестрой обделаны, и тут-то и началась моя жизнь-каторга.

Прежде всего, я уже забыла свое имя Таиски. Меня и сестра, и зять стали называть: эй черт, или сатана.

Жила я на кухне, которая была в другом конце большого двора. После мамаши осталась в хозяйстве корова, птица (куры, индюшки, утки) и поросенок. На моей обязанности было нужно вставать до света подоить корову, накормить всю живность, птицу и свинью. Корову, спасибо, соседский мальчик свою отгонял в стадо и мою гнал. Правда, я ему за это должна была в месяц заплатить 3 копейки, которые мне очень трудно было иметь.

На реке Сим. Пастух, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Как только я подою корову, а иногда и раньше мне зять звонит колокольчиком, который был по проволоке проведенный из домика в кухню, чтобы я черт или сатана скорее бежала в комнаты и забирала проснувшихся то одного, то другого из детей. И так я их детей за раннее ещё предрассветное утро перетаскаю всех из дома в кухню, где должна была их постепенно всех перекупать, одеть чистое белье, штанишки и платице, а маленькую Леличку грудную искупать, запеленать и закачать в люльке, перед этим должна была понести её к сестре, чтобы она её покормила грудью, а потом уже приносила в кухню и закачивала или спящую клала в люльку. Остальных детей Колю, Нину, Сережу, Оличку, я должна была напоить чаем и вообще дать им покушать завтрак. Это всё нужно было сделать до 8 ч. утра. Постирать их всех снятую одежду, пеленочки, повесить. И их накормить. А у нас в кухне была русская печь, которую с вечера приготавливала к утру. Посреди печи клала немного дровишек, щепочек, а сверху укладывала горкой кизяки[15], это делали кирпичи из конского навоза. Должна была накрошить всяких овощных отходов и мелкой картошки, пойла корове и в громадном чугуне заставить в печь. Но это как-то у меня получалось не так уж трудно заставлять 2—3 чугуна в печь, я его как-то просовывала, а вот вынимать эти чугуны с пойлом это уже для меня было ой как трудно. Но, видно, сиротская доля помогала мне. Под рогач подкладывала каток, сделанный из дерева, повисала на ручку рогача и как-то потихонечку выдвигала из печки это пойло. Еще каждое утро я должна была без шума и стука пойти с чистым ведром с чистой водой и тряпкой протереть в доме все полы. И не дай бог я чем то стукну, как раздается голос из спальни сестры и зятя. «Эй, черт лупатый, чего там женишься».

Когда я уже покончу с комнатами, а дети играют в кухне, кто еще после завтрака и заснет, а кто и во двор выйдет, а я должна была приготовить всё для стряпни в русской печи. Стряпала сестра. Я должна была начистить картошки, бурака, морковки, капусты. Промыть, если пшенную кашу будет варить, хорошенько пшено. Поставить уже 2^-й раз для сестры самоварчик, был у нас и большой, а этот утром маленький медный на 10 стаканов. Причём, эти самовары должны были быть начищенными и блестеть и сиять, если только какое-нибудь пятнышко или при кипении потечет какая полоска, то не жди пощады. У сестры была быстрая расправа со мной, за волосы и головой об землю. Ах, если только знал кто, как я её боялась, а как она меня била ни за что ни про что. А самое главное за волосное правление, да об земский суд. При чем я как-то не выполняла русской поговорки «бьют беги»[16], я стояла на месте как укопанная[17] и вот тут-то мне и попадало. Да, это всё еще было до некоторой степени сносно, когда было лето, когда было еще каникулы и ещё занятий в гимназии не было.

Но вот и подошел август месяц, 15^го августа уже начинались занятия. Занятия начинались с 8^1/2 ч. утра. Значитъ, все мои дела, что я должна была проделать по хозяйству и с детьми, должны были уложиться с 4^х утра до 8. А потом каким-то боком я должна была бежать на занятия. Гимназия от нашего домика находилась очень близко, на углу метров в 50—70 от дома. Когда раздавался звонок, то я хорошо слышала. А у нас в гимназии было 3 звонка. 1^й звонок, это все становились из классов по парам и нас классная дама вела в зал на молитву, молитва не помню сколько была минут, потом звонок с молитвы уже все ученицы по классам и местам, через 3 или 5 мин. 3^й звонок это для учителей. И вот мне нужно как-то вырваться из этого ада, необходимо быть в гимназии, хотя бы попасть ко второму звонку, т.е. когда девочки идут по классам с молитвы.

А если бы глянули добрые люди на меня в это время, там дома, на меня «Золушку», на меня замызганную, дрожащую со страха, что вот-вот из комнат в кухню придёт моя сестричка и как она взглянет, и удастся ли мне во-время убежать на учебу.

К её приходу я ещё с вечера подготовлю свою форму, подглажу фартучек черный, подворотничек и подрукавнички, и всё это спрячу повешу в чуланчике, чтобы не попало на глаза моей злой сестре. А то может быть и так, что схватит мою форму, и в печь. Ведь она так не хотела, чтобы я училась, и всеми грязными делами мешала мне в учебе.

Дети у меня в порядке, большие играют во дворе, малюсенькая Леличка скупанная[18], спеленутая посапывает в люльке, на столе шумит самоварчик, который я уже 2^й раз развела и приготовила к приходу сестры. Кое-как до ее прихода умоюсь, расчешу на грех к тому свои большие косы, но накроюсь платком, чтобы опять так же не увидела моя мучительница, что я подготовилась к уходу.

Вот она входит в кухню, я стою у двери. Её приветствие «Ну что стоишь, вылупивши бельмы». Я говорю со страхом: «Анюта, всё я сделала, можно мне бежать учиться, а то уже был 1^й звонок». Её ответ: «Иди ко всем чертям, заср…[19] гимназистка». Только я услышу это пожелание, так скорее в чуланчик, форменное коричневое платице на себя, фартучек, связанные в платочке книжки и бегом по двору к калитке. Часто были мне вслед самые страшные пожелания, но я уже вырвалась и редко когда без боя.

Да когда летом я не училась, были каникулы, ой я не так чувствовала тяжесть своей сиротской жизни, но вот когда началась учеба, то не знаю, как только я и всё терпела.

Ну вот через неделю после начала занятий моя сестрица наняла няньку, девочку из деревни лет 10—11, т.е. мою ровесницу, она должна была нянчить маленькую грудную Лелю. Девочка деревенская, совершенно не знающая, даже как и называются какие предметы, да ещё в чужом доме, да ещё в такой обстановке, где не было слышно ласковых или даже спокойных женских слов. Ей было жутковато, да и мне с ней с этой няней, только в том и облегчение, что когда я убегала учиться, она остается с детьми.

А вся работа от птиц, коровы и мытья полов и купания по утрам детей, стиркой пеленок и глаженья детского, это все так и оставалось на моих руках.

Поступила я в 3^й класс, и нужно же было учиться успешно, так как братец Гриша меня просил: «Таиса, старайся, учись, может быть, тебя освободят от платы за правоучение».

Да и я хотела очень учиться, и старалась, но когда, когда же мне было ежедневно учить уроки, когда же мне было выполнять все нужные по учебе занятия.

К тому же скажу, что как зять, так и сестра с большой руганью и обещанием сжечь мои книги выговаривали, чтобы я свою лавочку с книгами и тетрадями не раскладывала, нечего там барышней быть. Когда мне приходилось учить уроки, да и то с большим страхом и опаской, это ночью и где – или на большой русской печке, или под большой деревянной кроватью, что находилась в кухне. Когда уже поутихают взрослые, мы с девочкой няней уберём всю посуду, перемоем и кувшики, и наготовляю я на ночь русскую печь, наложу топку, и нарежем всё для варки пойла в чугун. Няня девочка уже, как говорится, носом клюняет[20], спать хочет и кое-как укладывается спать, на этой же большой кровати. А у меня же ещё уроки. Я завешиваю небольшие окошечки в кухне всяким тряпьем сверх черных занавесочек, чтобы из дома не было видно света, и начинаю письменные работы выполнять, располагаясь на кухонном столе. И очень часто во время моей этой работы, раздается зловещий звонок из комнат, и я бегу, как угорелая, в сени на этот звонок и слышу голос зятя «Ты, сатанюга, чего керосин жжешь, чертова гимназистка». Это значитъ, что он, проснувшись и выйдя на двор, увидел из кухни лучик керосиновой 5^линей лампочки и мне шлет запрет, чтобы я не жгла керосин. Тогда я забираю свои книжки, а если бывает, что не выполнено и письменное домашнее задание, лезу или на печку, или под кровать с прикрученной фителём лампочки[21] и так продолжаю свои занятия, учу уроки.

Как часто я вот теперь, смотря по телевизору и читая о детстве А. М. Горького, всё переживаю и теперь, будучи уже старой, и вспоминаю свое аналогичное страшное детство.

Да ещё у нас было такое в 3^м классе и в 4^м, что мы, ученицы, должны были по пятницам показывать все свои тетради домашние с поставленными оценками по русскому языку и арифметике, учителю чистописания, за что он ставил вот за это ведение недельных письменных тетрадей оценку. Конечно, кому же не хотелось получить 4 или 5 за это. Но ведь, чтобы получить такие оценки, нужно было, чтобы письменные работы были выполнены дома, и чисто, и написаны буквы с полагаемым нажимом. Да, трудное было это дело для меня, выполнявшей эти письменные работы лежа на животе, или на печке, или под кроватью, со слабым освещением и того тусклой лампочки.

А мне же нужно было еще особенно стараться учиться хорошо. Кто же будет оплачивать за мое ученье.

Да, ещё у нас в 3^м кл. было по субботам очень легко получить 5^ки за рассказ прочитанной сказки или рассказа за неделю учительнице. Нужно было рассказать, сколько за неделю и что прочитала, и что особенно понравилось рассказать, и если рассказ или сказка будет хорошо пересказана, то учительница и похвалит, и поставит в журнал 4 или 5. А когда же мне было читать эти сказки или выучить какое нибудь стихотворение, а как хотелось за эти вот задания, да при том же и интересные, получить отличную оценку.

Когда я начала учиться в 3^м классе, то, конечно, почти ежедневно опаздывала на молитву.