В хорошие дни время обычно летит быстро, но в этот раз одна неделя тянулась для всех слишком долго. Питер продолжает находиться у себя дома и проживать свое горе в полном одиночестве. Точнее, со своей галлюцинацией в образе самого себя, которая сейчас особенно настойчиво преследует его куда бы он ни пошел. А пока соседские кошки, проживающие на верхних этажах в очередной раз, устроили громкие разборки и испытывают нервы своим раздирающим мяуканьем, мужчина валяется на кровати с бутылкой прохладного пива, которую без спешки осушает прямо из горла. Его галлюцинация по имени Теодор также попивает бутылку крепкого алкоголя, фривольно расположившись на кровати напротив.

Поскольку его копия очень уж пристально рассматривает его с ног до головы, Питеру от этого становится немного не по себе. Однако он ничего не говорит и пытается делать вид, что в комнате никого, кроме него, нет, то переводя взгляд на приоткрытое окно, то рассматривая что-то на потолке. После небольшого количества выпитого алкоголя у него в голове появляется некоторая легкость, что помогает ему немного забыться и ослабить душевную боль. Становится как-то все равно на происходящее. Все равно на кошачий хор, что обычно всегда выводит его из себя. Все равно на Теодора, с громким причмокиванием осушающий свою бутылку и при этом выглядящий слегка навеселе.

В такой атмосфере и проходит некоторое время до того, как Теодору надоедает сидеть на одном месте. Он начинает медленно наматывать круги по комнате, пока Питер продолжает и дальше его игнорировать, удерживая взгляд в одной точку, продолжая большими глотками осушать бутылку пива и лежа на кровати с подложенной под голову рукой и согнутыми в коленях, разведенными в стороны ногами.

«М-да, ну и скукотища… — хмуро бросает Теодор. — Неужели ты так и будешь валяться тупо в кровати и осушать эту несчастную бутылку пива? Нет что ли чего покрепче? Не знаю… Вискарь, ликерчик, портвейн… Столько классного бухла, а ты лакаешь какое-то пиво!»

Теодор презрительно усмехается и делает большой глоток из горла бутылки.

«Если ты этим решил запивать свое горе, то пивасик – не самый лучший вариант. Нам нужно что-то покрепче. Хотя о чем это я? У тебя же ничего и нет! Ха… Неужели ты наивно надеешься нажраться в хлам с помощью вот этого?»

Питер медленно выдыхает и отводит взгляд в сторону, сделав еще пару глотков из бутылки.

«М-м-м, а мы что сегодня, в молчанку играть будем? Ты типа со мной не разговариваешь? Не будешь метать в меня молнии? Или ты усердно делаешь вид, что меня здесь нет, и внушаешь себе мысль, что с тобой все нормально? Что ты здоровый и адекватный человек, который не разговаривает со своей галлюцинацией в образе самого себя!»

Теодор тихонько смеется, покачивая головой.

«Наверное, ты думаешь, что я никуда не ухожу для того, чтобы тебя мучить? Для того чтобы свести тебя с ума и заставить сделать какую-нибудь херню, сделав которую кто-то захочет упечь тебя за решетку или в психушку. Не отрицаю, наблюдать за твоими страданиями очень даже забавно. Забавно вынуждать тебя совершать те поступки, на которые ты бы сам никогда не решился. То фофаны дружбанам начистить, то послать кого-нибудь, то еще что-то такое…»

Теодор делает глоток из бутылки, встав напротив Питера и положив свободную руку на бок.

«Но это не совсем так. Я никуда не ухожу, потому что хочу помочь. Помочь найти то, что ты потерял. Дать понять, о чем тебе пытается сказать твое подсознание, которое ты так упорно игнорируешь. Ты ведь сам постоянно говоришь, что хочешь быть счастливым и жить спокойной жизнью. Так надо что-то для этого делать.»

— Слышь, мудак, отвали от меня… — устало вздыхает Питер, слегка поморщившись, и делает глоток из бутылки. — Дай полежать спокойно. Харе уже маячить перед глазами.

«Поверь, Питер, пока ты не разберешься в себе, тебе никогда не удастся жить спокойно. Ты так и будешь тонуть в этом дерьме и страдать.»

— Мне уже на все по хер. Я не хочу ничего решать, ничего узнавать, ничего слышать.

«Иногда у меня складывается впечатление, что тебе нравится мучиться. Нравятся все эти пытки. Да, я понимаю, ты типа привык к боли. Для тебя она стала нормальным явлением. Без нее ты чувствуешь себя странно. Ты скучаешь, когда ее нет. Но неужели ты думаешь, что это нормально? Нормально лишать себя шанса на ту жизнь, которой живут все люди? Обычно люди стремятся уйти от боли, а ты наоборот бежишь к ней.»

— Пф, бред какой… — без эмоций усмехается Питер.

«А еще ты боишься того, что можешь узнать. Боишься, что заблокированные тобою воспоминания заставят тебя испытать куда более сильные отрицательные эмоции. Ты понимаешь, что можешь впасть в истерику, если вспомнишь свое прошлое, и боишься вновь испытать ту боль. Но знаешь, иногда нужно один раз перетерпеть что-то очень приятное и потом вздохнуть с облегчением, чем всю жизнь вот так мучиться.»

— Я ничего не помню, и меня это совсем не волнует. Что было, то было – не хер к этому возвращаться.

«Ты решил все забыть, чтобы не сойти с ума ребенком. Ибо твоя детская психика была слишком слабой для того, чтобы пережить произошедшее. Но теперь-то ты взрослый мужик, который не ахеревает при виде жесткого порно контента или чего-то такого.»

— Как будто с возрастом моя психика стала крепче… — Питер отпивает немного из бутылки. — Они ее разрушили. Раз и навсегда.

«Твою психику куда больше разрушают не воспоминания о школьных издевательствах. Дело в том, что прячется глубоко внутри тебя. В том, чему ты запрещаешь выплыть на поверхность и взлететь высоко в небо. Ты пытаешься убедить себя в том, что все хорошо, но на самом деле это не так. Ты никогда не был в порядке. Даже тогда, когда думал, что все наладилось.»

— Тут я с тобой согласен, — хмуро бросает Питер и выпивает еще немного из бутылки. — Я не в порядке. У меня ничего нет. Нет ничего, что могло бы заставить меня жить дальше и радоваться жизни.

«Вот я и хочу тебе помочь.»

Теодор ставит бутылку на письменный стол и снова присаживается на кровать напротив Питера.

«Хочу помочь тебе добраться до истины. Дать понять, что правду можно увидеть, если открыть глаза и обратиться к глубинам своей души. Отпереть ключиком замочек и позволить себе воссоединиться с отверженной частичкой себя.»

— М-м-м, я так понимаю, сегодня ты решил стать моим другом? — презрительно усмехается Питер. — Пытаешься быть милым и дружелюбным…

«Считай это попыткой покосить под тебя.»

— Все равно в тебе проскакивает гнилая натура.

«Она есть и в тебе. Ведь я – это ты.»

— Я не гнида и никогда ею не буду.

«О, парень, ты и сам не замечаешь, что порой ведешь себя просто отвратительно. Как монстр с душой преступника. Не понимаешь, как причиняешь боль тем, кто тебя любит и ценит. И в те моменты ты ни хера об этом не жалеешь.»

— Потому что ты меня контролируешь! И я чувствую себя будто под гипнозом!

«Но надо признать, даже в этом состоянии ты способен бороться, — подмечает Теодор. — Как вчера, например. Ты опять пошел в ванную резать себе вены, хотя в последний момент остановился. Как ты делаешь это и в последние несколько месяцев.»

— Может быть. Значит, я и правда в состоянии бороться с тобой. Могу сделать все для того, чтобы ты раз и навсегда оставил меня в покое.

«У тебя ничего не получится, Питер. Пока я не донесу до тебя то, о чем тебе кричит твое подсознание, тебе от меня не отвязаться.»

— Блять, да не хочу я ничего узнавать и слышать… — устало стонет Питер, поставив бутылку на прикроватный столик. — Ничего, понимаешь. Не хочу! Не. Хо-чу.

«Но ты должен! — твердо заявляет Теодор. — Должен узнать правду. Должен узнать, в чем причина твоего недоверия к людям.»

— Не хо-чу. Не хочу. И точка!

«Тебя разве не удивляет то, что ты до сих пор шарахаешься от парней? Не задавался вопросом, почему у тебя не складывались отношения с девушками? Почему ты их отвергал? Почему ты перестаешь быть фригидным в постели только после стаканчика чего-то крепкого?»

— Это бред! Я ни от кого не шарахаюсь! И харе уже называть меня фригидным! Я не фригидный!

«Ну да, тогда почему твой самый лучший секс происходил только лишь по пьяни? Почему только в тот момент ты мог расслабиться и как следует подготовить девчонку до того, как засунуть в нее свой член и заставить кончить?»

— Ты на что это сейчас намекаешь? — Питер резко принимает сидячее положение.

«На то, что твоя подружка Хелен не получала от тебя все что хотела, когда ты был трезвым. Ты был способен лишь классно ее целовать и лапать, но как дело доходило до задачи засовывать, то тебя словно холодом обдавало. Из-за чего ей часто приходилось самой брать инициативу в руки и доходить до желаемого финиша.»

— Как будто я всегда трахался с ней под воздействием алкоголя.

«Не всегда, но такое все-таки было,» — загадочно улыбается Теодор. — Так было со всеми девушками, которым ты когда-либо раздвигал ноги с желанием показать, на что способен твой мощный агрегат.»

— Так получилось.

«О да, так получилось… А уж когда Маршалл сама однажды пришла к тебе домой с бутылочкой красного винишка и вместе с тобой осушила ее почти всю, ты просто не мог не воспользоваться моментом.»

— Это было всего один раз!

«Но зато какой…»

Теодор подсаживается поближе к Питеру и закидывает руку вокруг его шеи, продолжая широко улыбаться.

«Было бы грехом не воспользоваться возможностью трахнуть красивую пьяную девчонку, когда она еще была тебе просто подружкой. Когда вы еще даже не помышляли о том, чтобы встречаться. Но когда уже начали друг другу тайком приглядываться.»

На лице Питера проскальзывает едва заметная улыбка, когда Теодор побуждает его вспомнить тот самый случай. Когда между ним и Хелен произошла интимная связь, когда они действительно только-только стали друзьями, которые, к тому же, еще и выпили немало алкоголя.

***

Три с половиной года назад.

После ссоры со своей бабушкой Скарлетт и дедушкой Роджером Хелен со слезами на глазах убежала из дома, прихватив с собой только сумочку со всем необходимым. После чего она связалась со своим другом Питером и спросила, может ли ей приехать к нему в гости. А получив его согласие, девушка зашла в магазин и купила бутылочку хорошего вина с надеждой, что мужчина не откажется выпить с ней по бокалу. Тогда Маршалл вовсе и не думала напиваться до состояния алкогольного опьянения и просто хотела немного расслабиться и выпалить все, что творилось у нее в душе. Однако в процессе всего этого что-то пошло не так…

И вот Хелен уже находится в полулежачем положении кровати вместе с Питером, держа голову у него на плече и прижимаясь к нему как можно ближе, пока она держит в руке практически полный бокал вина и осушает его достаточно большими глотками. Впрочем, мужчина тоже выглядит далеко не трезвым после некоторого количества выпитого вина и совсем не возражает против того, что его подруга так близко к нему прижимается. Напротив, он и сам крепко обнимает обеими руками, время от времени поглаживая по голове или плечу.

— Ты себе не представляешь, как я устала… — слегка заплетающимся языком тихо говорит Хелен. — Как устала от того, что дед с бабкой меня постоянно контролируют. Я уже взрослая женщина, но они все еще воспринимают меня как маленькую девочку, которой можно все запрещать.

Хелен делает большой глоток вина.

— С самого детства… С самых ранних нет… Это нельзя, то нельзя… Это плохо, это хорошо… Эти девочки плохие, с этим тоже не общайся. К мальчикам не подходи… Тебе надо думать об учебе. Ты должна получить образование… Мы за тебя в ответе… Пока ты живешь с нами, будешь жить по нашим правилам… Господи, да сколько уже можно? Оставьте вы меня в покое!

— Понимаю, — немного вяло произносит Питер, пока Хелен на секунду утыкается носом в его плечо.

— Только вот стоило мне заговорить о съеме квартиры, так они тут же запретили даже думать об этом. Сказали, что я буду жить с ними до тех пор, пока не выйду замуж. Мол, ищи, Хелен, мужчину… Выходи замуж… И тогда мы тебя отпустим. Только где мне его искать? Где, Питер? Они же не разрешали мне ни с кем встречаться! Едва ли не самого конца школы провожали и забирали меня. Чтобы я не дай бог не загуляла с кем-нибудь. Было до жути стыдно перед ребятами, что старики приезжали за мной в школу как к ребенку. Хотя они меня и в универ сами отвозили. Стояли у входа до тех пор, пока я не заходила в здание. А бывало, старики сами за ручку заводили меня в универ и только тогда уходили. А сейчас дед меня и на работу отвозит практически каждый день. И в ответ на мои слова о том, что я уже взрослая, мне приказывают заткнуться и подчиняться старшим.

Хелен тяжело вздыхает.

— Господи, как же мне стыдно… Взрослая девчонка, а за мной вечно ходят дед с бабкой. Все блюстят, блюстят! Все запрещают… Как будто они хотят, чтобы я всю жизнь провела у них под боком и выполняла все их хотелки. И даже думать не смела про себя. Ар-р-р…

Хелен делает еще глоток вина.

— Нашла я недавно классную квартирку. Хотела ее снимать. Работала как проклятая, чтобы заработать денег на несколько месяцев аренды. Уже была готова подписывать договор и собирать вещи. Но сегодня дед с бабкой узнали об этом и снова отобрали у меня деньги. Представляешь, Роуз, отобрали. Мои же деньги. Спрятали куда-то мои документы. Не дали мне уйти из дома. Не дали уйти на волю. Хотя все уже было на мази. Надо было только собрать чемоданы и свалить. Но нет! Они все, черт возьми, испортили! Дед, твою мать, без спроса залез в мою сумку и нашел там деньги и договор, который я хотела прочитать перед подписанием. Деньги прикарманил себе, а договор разорвал и выбросил в мусор! Ох… Слава богу, хоть телефон не отобрал! И не добрался до карточки, на которой мне оставалось немного денег.

— Да уж, дикость какая-то… Ты же уже взрослая девушка, которая может сама решать, что делать. Что такого в том, чтобы жить самостоятельно?

— А вот ты этих стариков спроси! Командуют мной как собачонкой и ждут, что я буду до самой пенсии смотреть им в глаза. Буду всю жизнь пахать на работе и отдавать им всю свою зарплату. А стоит сказать слово поперек, так они меня сразу затыкают. Дед еще и за ремень может взяться. Для него нет ничего постыдного в том, чтобы отлупить меня им. Мол, раньше детей только так и воспитывали – и ничего, выросли нормальными людьми, которые искренне благодарны за такие методы воспитания. Мол, сильными стали. Послушными и целеустремленными. Хотя я в такие моменты просто ненавижу их обоих. В гневе даже и смерти могу пожелать.

Сделав еще пару глотков, Хелен берет с прикроватного столика бутылку и наливает в свой бокал ярко-красный напиток едва ли не до самых краев.

— Я с самого детства мечтала, что как только мне исполнится восемнадцать, то тут же свалю из дома и буду жить как мне захочется. Но нет! Меня не отпускают! Не дают делать что хочу! У Хелен на уме должна быть только учеба, только работа, только послушание! А все ее хотелки должны быть посланы куда подальше!

Хелен тяжело вздыхает с прикрытыми глазами, пока Питер убирает с ее лица волосы.

— Разве это нормально? — недоумевает Хелен и выпивает немного вина. — Нормально, что они так контролируют взрослую девушку? Мне уже двадцать два года, а я до сих пор не могу ничего сама решать. Все девчонки во всю веселятся с друзьями, встречаются с парнями, влюбляются, проводят вместе ночи, гуляют до раннего утра… А я как проклятая какая-то. Мне ничего нельзя! Ничего! Только учиться и работать! Да еще и зарплату им всю отдавай! Если бы я не скрывала некоторую часть, то у меня вообще бы своих денег не было. Не было бы возможности хоть чем-то себя побаловать. У деда каждый цент приходиться выклянчивать! Да еще и отчет ему предоставляй: где будешь покупать, сколько, когда, чек покажи, сдачу принеси… Это они еще не знают про банковскую карту, которую я завела втайне от них. А то старики каждые пять минут проверяли бы банковское приложение, установив его на свои телефоны, выпытав у меня все логины и пароли и привязав карту к своему номеру.

— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, — мягко отвечает Питер.

— Ах, Пит, как же я тебе завидую… — Хелен предлагает Питеру свой бокал, который тот вполне охотно берет, чтобы сделать большой глоток. — Как завидую тому, что ты живешь один. Ты можешь делать что хочешь. Никто тебе и слова не скажет. Никто не говорит тебе, что ты должен делать. Ты сам себе хозяин.

— Это здорово, но порой мне очень не хватает заботы и внимания. Порой так хочется услышать парочку добрых слов и крепко кого-то обнять. Почувствовать чье-то тепло. Бывают моменты, когда я чувствую себя очень одиноким.

— Мне тоже сейчас очень грустно и одиноко.

Хелен прижимается еще ближе к Питеру, обвив одной рукой его талию и положив свободную ладонь ему на грудь.

— А еще я очень хочу быть свободной. Хочу делать что мне вздумается и ни от кого не зависеть. Неужели я этого не заслужила? Неужели я мечтаю о чем-то ненормальном?

— Нет, милая, твои желания вполне нормальные, — отвечает Питер и выпивает немного вина. — Некоторые взрослые просто слишком заигрываются в мам и пап и перегибают палку в заботе. И в итоге получается уже какая-то гиперзабота.

— Иногда мне хочется, чтобы дед с бабкой вообще на меня наплевали. Чтобы им было все равно, где я, с кем я… Чтобы никто даже и не думал меня контролировать. — Хелен тихо усмехается. — Я пока ехала к тебе, эти старики мне весь телефон оборвали. И написали сотню сообщений с требованием немедленно вернуться домой. А я мысленно послала их к черту и отключила телефон.

— Ну… Не сказать, что это есть круто…

— Ты же не будешь против, если я сегодня переночую у тебя? Если останусь в твоей квартире.

— Конечно, нет. Оставайся.

— Не хочу сейчас видеть их обоих. Не хочу находиться дома. Я там задыхаюсь. От постоянного контроля и бесконечных нотаций. А тут я дышу легко. Полной грудью. Потому что чувствую себя свободной.

— Мы же с тобой друзья, Хелен. — Питер тыльной стороной руки гладит Хелен по щеке, пока та прикрывает глаза от удовольствия. — Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, и я сделаю все что смогу.

— Спасибо, Пит, ты просто прелесть…

Хелен хочет поцеловать Питера в щеку в качестве благодарности, но в итоге попадает куда-то ему в шею, но они оба реагируют совершенно спокойно, как будто для них это в порядке вещей.

— Ты просто ангел, спустившийся с небес. Лучше мужчины, чем ты я еще никогда не встречала.

— А ты первая девушка, которой я не побоялся раскрыться, — признается Питер и делает большой глоток из бокала. — С которой чувствую себя таким счастливым, как никогда раньше. Я испытал счастье, наверное, впервые, за все свои двадцать три года жизни.

— Представляю, как бабуля и дедуля сейчас рвут и мечут. Представляю, как они сидят и думают над тем, как бы меня наказать за непослушание.

— И сто пудов офигели бы, если бы увидели, что мы с тобой сейчас валяемся пьяные в стельку на кровати.

— Ну а что такого? Я просто хочу расслабиться! — Хелен подвигает бокал в руке Питера к себе и пригубляет немного вина. — У меня стресс! Меня все осточертело! А стоило выпить немного винишка, так жизнь стала лучше.

— А еще говорят, что выпивка не решит проблем и не подарит облегчение.

— И что если много пить, то можно стать зависимым.

— А разве кто-то зависим?

— Я – нет!

— И я не алкаш. Даже если моя мамаша бухала по-черному, я не стану таким, как она.

— Ой, да моя бабка и сама может посидеть на кухне с бокальчиком божоле, попевая старые песни, от которых меня офигеть как тошнит. Я их терпеть не могу, а старуха просто тащится. Еще и деда заставляет петь. Хотя поют они, мягко говоря, ужасно. Вот честно тебе скажу!

— И наверняка они оба лихо зажигали в молодости, а сейчас строят из себя целомудренных монахов.

— Учитывая возраст моей бабки, она стала матерью в восемнадцать-девятнадцать. — Хелен презрительно усмехается. — А мне в этом возрасте нельзя было даже произносить слово «секс». И когда какие-то парни из школы однажды спросили про мою девственность, то я понятия не имела, что ответить. Ибо не знала, что такое девственность… Про секс я тоже не была в курсе. А уж про всякие минеты и куннилингусы я вообще молчу.

Хелен пригубляет еще немного вина из бокала в руках Питера, который делает после этого то же самое.

— И когда я имела неосторожность произнести эти слова при деде с бабкой, так они меня сначала отхлестали ремнем, а потом еще и пощечин надавали. Сказали, что я сильно пожалею, если еще раз произнесу что-то подобное в их доме, где о всяких пошлых и грязных вещах говорить не принято.

— И ты все еще не знаешь, что это? — с некоторым намеком интересуется Питер.

— Знаю. Ребята все-таки просвятили меня. Правда перед этим испытала огромный стыд из-за того, что все хотя бы слышали о сексе, а я даже не знала, с чего он начинается. Не знала, что с его помощью заводят детей. Что их вовсе не приносит аист, как мне говорили эти отсталые старики.

— Если что, я с радостью могу помочь тебе восполнить пробелы в знаниях.

С этими словами Питер сначала гладит Хелен по щеке, а затем перемещает руку на ее колено, которое скромно гладит.

— Показать, что ты очень многое упускаешь… — более тихим и низким голосом добавляет Питер, кончиком носа потеревшись о нос Хелен.

— Ты что-то об этом знаешь? — округляет глаза Хелен.

— Я знаю об этом все.

Питер сначала сам делает большой глоток вина, а затем предлагает Хелен сделать то же самое, и она не отказывается.

— И про секс, и про минет, и про куннилингус… — с самодовольной улыбкой мурлыкает Питер, ставит бокал на стол рядом с собой и большим пальцем проводит по нижней губе Хелен, гордо выпячивая грудь, пристально смотря ей в глаза и мысленно отмечая, что ее зрачки расширены под влиянием алкоголя. — Я большой специалист в этом вопросе.

— Даже если у тебя нет девушки? — удивленно спрашивает Хелен.

— Сейчас – нет. Но раньше-то ведь были. И все они были очень довольны тем, что я мог им давать. — Питер медленно, но уверенно приближает лицо к лицу Хелен и нежно касается ее губ своими устами, пока та невольно задерживает дыхание. — Они кричали от восторга и просили еще.

— Я бы тоже хотела кричать от восторга… — Хелен гладит Питера по щеке своей теплой ладонью и пропускает пальцы сквозь его слегка лохматые белокурые волосы. — Хотела бы самой испытать все то, о чем мне говорили. Только вот не с кем. У меня ведь нет мужа.

— А зачем тебе муж? — удивляется Питер. — Для секса необязательно иметь мужа! Можно заняться им со своим парнем. Ну или с кем-то, кто тебе симпатичен.

— Слышали бы старики подобное, они бы тебя прикончили.

— Но они-то нас не слышат и не видят. А значит, никто не сможет нас осудить за то, о чем мы говорим.

Питер медленно проводит губами по месту за ухом Хелен, пока пальцы закинутой вокруг ее шеи медленно обводят вокруг соска девушки и нежно его натирают, а вторая рука мужчины скользит по женскому колену и располагается на внутренней части бедра.